Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 16)
Я не думал, зачем она приходила. Я ведь и не говорил тогда с нею.
— Ладно, — сказал мальчик. — Ладно! Я сам у неё спрошу. Можешь молчать или болтать, мне всё равно. И лучше бы ты стоил больше, чем три золотых пальца!
Он хлестнул быка, и мы поехали быстрее — в Сердце Земель, туда, где в Доме Песка и Золота спали долгим сном, поджидая меня, двое из моего народа.
Глава 6. Бусы
Великий Гончар гневался. Слышалось, как он всё крушит там, наверху, и как раскатываются фигурки. Он оставил работу, и тёмная от влаги глина расползлась по небу.
Внутренний сад притих. Деревья будто боялись пошевелиться, умолкли птицы, не летали жуки. Лишь, вплетаясь в девичьи голоса и смех, нежно и негромко пела вайата — Мараму стоял у окна, глядя вниз.
— Дурное время, — сказала Уголёк, раскинувшись на лавке и обмахиваясь рукой. — Как думаете, кого он слепил, злодея или калеку? Хоть бы размочил водой!
— Размочит! — со смехом воскликнула Звонкий Голосок, бросая жёлтый плод.
— Не размочит! — ответила ей Быстрые Ножки, ловя его и бросая обратно.
— Размочит!
Тонкая кожица не выдержала, и сладкая мякоть потекла по ладоням.
— Размочит, размочит! — торжествующе подтвердила Звонкий Голосок, показывая всем испачканные руки.
Нуру смотрела без улыбки. Шелковинка погладила её по плечу.
— Не унывай, сестрёнка. Ты выплатишь долг без труда.
— Так, как я хочу, не выплачу! Пять десятков золотых пальцев, слышала ты? Пять десятков! И четверть серебряной фаланги за каждый день, что я живу тут, ем и пью, и сверх этого за масло и наряды. А за то, что разливаю вино, Имара вычёркивает по серебряной фаланге раз в пять дней. Мой долг растёт! Что делать?
— То, для чего тебя создал Великий Гончар. Улыбайся мужчинам, сестрёнка, и учись танцевать. Мы поможем, чтобы тебя выбирали чаще.
— Поможете? А разве есть надежда? — вскричала Нуру. — Что же вы сами ещё не отдали свой долг?
Девушки рассмеялись. Улыбнулась даже Медок, что сидела поодаль и, казалось, не прислушивалась к беседе.
— Мы всё уже выплатили, — мягко сказала Шелковинка.
— Так что ж вы не уйдёте?
— Уйти? Куда? И на что жить, может, плести верёвки? — насмешливо спросила Звонкий Голосок, облизывая пальцы, испачканные мякотью и соком плода. — Прощайте, нежные ручки!
— Бывает, мужчины готовы взять нас в жёны, — сказала Уголёк, поднося кувшин воды. — Те, что сюда приходят, не бедняки, но и это не лучший путь. Вымой ладони, сестрёнка.
Звонкий Голосок подставила руки под струю, ополоснула и воскликнула:
— В жёны, скажут тоже! Делать-то придётся то же самое, только даром, да ещё веди хозяйство да рожай детей. Уйдёт красота, уйдёт и его любовь, он станет проводить вечера в доме забав с другими, посвежее, им будет носить серебро и украшения, а ты сиди взаперти, одна.
— Ну, может, возьмёт на женскую половину, чтобы просила Мараму погадать на судьбу, пока муж развлекается с девушками!
Все рассмеялись, кто-то посмотрел наверх.
— Эй, Мараму! Подслушиваешь? Спускайся к нам, давай!
Музыкант покачал головой и вновь приложил к губам вайату, и правда замолкшую, когда — Нуру не заметила. Слышно было, как фыркал и сопел зверь пакари, скребя по стене когтями — видно, ходил у ног Мараму, хотел подняться и не доставал до края окна.
— Может, мне рассказывать истории? — спросила Нуру. — Байки о других берегах, куда Великий Гончар сыплет золу из печи. Я знаю их много!
Слова её заглушил девичий смех, и она, переждав, докончила с обидой:
— Мореходов слушали, отчего меня не станут?
— Может, мореходов и слушали, а от нас, сестрёнка, мужчины ждут не тех историй! — пояснила Звонкий Голосок. — Расскажи, как он красив, как умён, как сильны его руки, и он заплатит больше.
— Как сладко с ним на ложе, — добавила Уголёк и, обняв Нуру за плечи, коснулась щеки. — Вот так, глядя в глаза. Притворись, что дыханье замирает, голос обрывается…
Нуру вывернулась из её рук и отошла на шаг.
— Я никогда так не смогу! — воскликнула она. — Никогда!
— Мы лишь хотим помочь тебе!
— Хотите, так помогите найти честный путь! Я не боюсь работы. Если в этой жизни трудиться по совести, потом Великий Гончар вылепит новую жизнь, хорошую, лёгкую, даст богатство…
— Сестрёнка, сестрёнка, — покачала головой Шелковинка, и её полные тёмные губы тронула улыбка. — Ведь я говорила, молчи и больше слушай. К нам ходят служители Великой Печи. Ты знаешь, что они говорят беднякам в храмах, а теперь послушай их слова за узорными стенами, среди мягких ковров и подушек.
— Что мне их слушать? Они тоже люди и могут поддаться искушению, служитель в нашем храме так и говорил. Нужно верить заветам Великого Гончара, и я верю!
— Ты о долге подумай, — сказала Звонкий Голосок. — Подумай о том, что Имара не станет ждать вечно. Сейчас у тебя есть комната, и этот сад, и красивый наряд, а будешь упрямиться, бросят к тем.
Она указала на дальнюю стену, едва различимую за сплетением листьев. Там, почти под землёй, в комнате с узкими окнами, томились женщины, что вечерами обряжались в кожу и меха, рисовали на лицах и телах синие пятна и полосы. Обделённые красотой, испорченные шрамами, они годились лишь на это. Говорили, есть среди них и прежние танцовщицы, постаревшие, подурневшие от болезней или после рождения детей. Эти женщины работали за еду и угол, где можно спать, и были довольны и тем. Уж наверное, довольны — их было не спросить, Имара запрещала им говорить с остальными, не то, грозила, прогонит, — и они не хотели, чтоб их прогнали.
Сейчас, когда в Таону пришли кочевники, на этих женщин был спрос. В другое время их предлагали за медь, продавали тем, кто груб или жаждет диковинки.
— Вы и сами можете там оказаться, — возразила Нуру. — Вы молоды сейчас, а дальше что?
— Я храню накопления у Имары, — сказала Звонкий Голосок. — Устану трудиться, открою свой дом забав, только не в Таоне.
— Мы уедем к Тёмным Долинам, — кивнула Быстрые Ножки. — Будем вместе. Уже сейчас нам почти хватает золота, чтобы всё устроить, нужно только найти мужчину, с которым мы сговоримся: женщинам-то ничего не позволят!
— Эй, Мараму, хочешь с нами в долю? — весело окликнула Звонкий Голосок.
— Подумаю, — с улыбкой ответил музыкант.
Он уже не играл, поднял своего зверя и дал ему взглянуть на сад. Пакари рвался из рук, цепляясь за широкий подоконник и упираясь, неуклюже тянулся к листу и упал бы, не держи его Мараму.
Великий Гончар бросил кувшин. Тот с грохотом раскололся о гончарный круг, и пакари присел и прижал уши. С небес хлынула вода.
— Бежим! — закричали девушки, смеясь.
Они вспорхнули с лавок, подхватывая друг друга под руки, и заспешили в дом, позабыв на лавках гребни и миски с фруктами.
Нуру задержалась, раскинула руки и, не дыша, подставила лицо дождю. Капли били по коже, мочили одежду — вот бы размочили и её саму, чтобы Великий Гончар слепил заново!
— Синие Глазки, сестрёнка, что делаешь? — донеслись крики. — Скорее укройся!
Кто-то дёрнул за руку. Нуру раскрыла глаза, успела заметить, что Мараму глядит на неё из окна, улыбаясь, и её утащили под навес.
— Захвораешь! — сказала Шелковинка. — Идём, поищем, чем утереться.
Виноват ли дождь или нежданно пришедшая после него, редкая в эту пору прохлада, — Нуру дрожала. Под вечер, плывущий в тумане курильниц, её не согревали ни лампы, ни близость чужих разгорячённых тел, ни воздух, пропитанный винным дыханием и запахами очага. Руки застыли, удерживая холодный кувшин, откуда-то сквозило, и песня вайаты болью отдавалась в виске. Казалось, это музыка втекает через щели, сырая, дышащая влагой, и из-за неё бьёт озноб. Нуру хотелось кричать, чтобы Мараму перестал.
— Сестрёнка, иди к нам, — поманила Уголёк.
Она сидела на подушках рядом с молодым храмовником, крепким, бритым наголо, и кормила его ягодами. Он брал их из тонких пальцев губами и пил вино. Рядом, устав от танца, лежала Звонкий Голосок, обмахиваясь рукой.
— Мы говорили тебе о ней, — сказала Уголёк, обращаясь к храмовнику. — Видел ты когда-нибудь подобные глаза?
Мужчина жестом приказал Нуру подойти ближе. Нетерпеливо махнул рукой, ещё и ещё, вынуждая её склониться. Затаив дыхание, Нуру ждала, пока храмовник, держа её за подбородок пропахшими вином, жёсткими пальцами, жадно всматривался в глаза.
— Она ещё нетронута, — сказала Звонкий Голосок, придвигаясь ближе, — и скромница. Ведь ты любишь скромниц, Ниханга?
Пальцы огладили щёку Нуру, спустились по шее, и она, дёрнув плечом, отстранилась, но тут же нашла оправдание.
— Подолью вина, — пряча глаза, сказала она.
Храмовник не обиделся. Он засмеялся, тяжело дыша, и протянул руку, ловя и сминая тонкое платье. Нуру лила вино еле видной струёй, но чаша всё равно наполнилась слишком быстро.
— Садись, — приказал мужчина, хлопнув себя по колену. — Так ты говорила им обо мне? Говорила, я тебе приглянулся?