Олия Акими – Каменка (страница 2)
Он чуть улыбнулся. Уголком рта. Без тени извинения – скорее с какой-то ленивой насмешкой. Затем отвернулся, будто ничего не произошло.
Я невольно заёрзала. Сначала перекинула ногу на ногу. Потом обратно. Внутри всё сжалось – от неловкости или раздражения, я не разобрала. Я скрестила руки на груди, словно закрылась. От него. От себя. От ситуации. Так стало немного спокойнее.
В коридоре внезапно началось движение. Что-то дрогнуло в воздухе – как перед грозой.
Мимо нас быстро прошли трое врачей. Шаги уверенные, лица собранные, но в глазах – тревога, которую никто не пытался скрыть. Они направились к паре в конце коридора – той самой, что всё это время сидела, прижавшись друг к другу в тени.
Женщина, заметив их, торопливо вытерла лицо платком. Поднялась, чуть покачнувшись, будто ноги не сразу послушались. Мужчина встал следом, молча. Они подошли к врачам, держась за руки – крепко, как будто это было последнее, что ещё держит их на ногах.
Я невольно задержала дыхание, а потом глубоко выдохнула. Было трудно смотреть на них. Я поймала себя на том, что отвела взгляд. Почти стыдясь того, что наблюдаю.
Незнакомец, всё это время сидевший напротив, откинулся на стену. Сложил руки на груди и закрыл глаза. Его лицо стало непроницаемым. Казалось, он вышел из разговора, которого не было.
Ну и ладно, подумала я и попыталась расслабиться. Сделала вид, что мне всё равно.
Врачи что-то объясняли им быстро, чуть сбивчиво, будто время подгоняло даже слова. Отдельные фразы доносились до меня обрывками – «томограмма», «гематома», «ушиб головы». Всё звучало глухо, как будто сквозь стекло.
Пара стояла, не перебивая. Женщина держалась, но видно было – на грани. Подрагивающий подбородок, плотно сжатые губы, с трудом сдерживаемое дыхание. В какой-то момент она отступила на полшага, будто под тяжестью услышанного. Мужчина остался рядом, не дотрагиваясь, но весь был в ней – в этой стойкости, в этом сдержанном отчаянии.
В конце разговора один из врачей заговорил громче. Голос у него был уставший, с оттенком бессилия, которое он не старался скрывать.
– Сейчас мы ничего не можем сделать, – сказал он. – Нет нужного специалиста. Останьтесь здесь до утра, пожалуйста. Потерпите немного.
Пара кивнула. Без слов. Просто кивнула – и этого было достаточно, чтобы стало ясно: сил больше нет. Не на разговоры, не на возражения. Только стоять. И ждать.
Когда разговор закончился, врачи молча ушли за двойные двери – те самые, за которыми находилась Юлька. Я осталась на месте, прислушиваясь. В коридоре снова повисла напряжённая тишина.
Через минуту двери распахнулись, и в пространство выкатили каталку. Она была небольшой – почти игрушечной по сравнению с обычными больничными – и уже по её размеру что-то внутри меня болезненно дёрнулось.
На каталке лежал ребёнок. Совсем крошечный – может быть, год, полтора. Я плохо разбиралась в детях, но он казался слишком хрупким для этого мира.
Женщина, та самая, что только что едва сдерживала слёзы, бросилась к нему. Не громко, без истерики, но с такой решимостью, словно всё её существо теперь было сосредоточено в этом движении – быть рядом.
Ребёнок тяжело дышал, прерывисто, будто воздух не хотел оставаться в его теле. Он стонал тихо, почти беззвучно. Маленькие руки то дёргались, то замирали, как будто и они не знали, продолжать ли.
У меня сжалось горло. Что-то внутри резко опустилось вниз, как камень в воду. На глаза навернулись слёзы, но я заставила себя глубоко вдохнуть. Просто дыши. Смотри. Не отворачивайся.
Я снова взглянула на ребёнка – и вдруг, как будто из ниоткуда, в голове вспыхнуло:
Со мной такое бывало не раз. Я даже придумала для этого своё название – предчувствие. Оно всегда приходило без стука, пробивалось сквозь защиту, как вода через трещину в стекле. Я пыталась не замечать его, гнать прочь, убеждать себя, что это просто воображение. Но оно возвращалось. Особенно тогда, когда ещё можно было что-то изменить.
И это пугало больше всего. Потому что в такие моменты вся ответственность вдруг ложилась на меня. Только на меня.
Что бы я ни выбрала – промолчать или вмешаться – последствия уже начинали формироваться. Я это чувствовала почти физически, как давление воздуха перед бурей.
Но что я могла сделать? Как поступить так, чтобы помочь – и при этом не навредить?
Выбора больше не было. Время сжималось. Или сейчас – или потом будет уже поздно.
Я перевела взгляд на ребёнка. Затем – на его мать. На отца. На врачей, стоявших чуть в стороне. Все они казались разными точками одной замкнутой системы.
И тогда я начала сканировать.
Я затаила дыхание, прикрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Целиком – только на нём. На крошечном теле, лежащем на больничной каталке.
Когда его образ стал вырисовываться в темноте – чёткий, будто подсвеченный изнутри, – я открыла глаза. И посмотрела прямо на него.
Всё вокруг начало постепенно растворяться. Голоса, шаги, белые халаты, свет ламп – всё отступило, отдалилось, словно сцена, уезжающая вглубь театра. Остались только я и он.
Между нами раскинулся длинный коридор. Он был затянут молочным туманом, лёгким и холодным, как утренний воздух. Всё, что было позади, исчезало в этой белёсой пелене.
Я шаг за шагом, мысленно, начала отодвигать её. Осторожно, будто это был занавес, за которым скрыто нечто хрупкое. Сантиметр за сантиметром – медленно, не торопясь.
Но в этот раз что-то пошло не так. Пелена сопротивлялась.
Обычно всё происходило плавно – чуть больше сосредоточенности, и туман отступал. Но теперь он будто держался за край, не давая раскрыть то, что пряталось внутри.
Я напряглась. Вложила в это усилие больше, чем обычно. Ткань пространства не поддавалась. В ней было что-то чужое. Глухое.
Ещё немного. Ещё одно движение. И я смогу увидеть. Хоть что-то.
Видения начали приходить сами. Сначала медленно, будто издалека, осторожно нащупывая путь. Потом – быстрее, резче. Картинки сменялись одна за другой, как перемотка старой плёнки вперёд, без пауз, без логики. Я уже знала, что это значит.
Такое бывало. И каждый раз – испытание.
Самое трудное – разложить всё по порядку. Смысл не всегда в самих образах, иногда он – в последовательности. Ошибись в деталях, перепутай кадры – и можно не просто не понять, а перевернуть суть. Переврать истину. И это уже почти преступление.
Позволить себе ошибку – значит оставить ребёнка умирать.
Я продолжала работать. Мысленно держала образы, соединяла их, отделяла нужное от лишнего. Лоб покрылся испариной. Голова будто налилась тяжестью – мозг гудел, как раскалённый двигатель.
И вот – ясно, как будто кадр в фокусе: ребёнок не доживает до утра. Его мать – в истерике, вцепившаяся в крохотное тело, уже остывшее. Через два дня после похорон она вскроет вены в ванной. Белая плитка, кровь, тишина.
Это только завязка, мелькнуло у меня. Но где же развязка?
Я собралась, как могла. Сжала всё внимание в точку и начала снова собирать фрагменты. Образы проявлялись один за другим – размытые, но узнаваемые.
Вот врач. Он подходит к родителям. Предлагает – срочная операция. Прямо сейчас. Всё, что есть – молодой хирург, без опыта, только что с практики. Страшно доверять ему ребёнка. Можно подождать до утра – тогда будет опытный специалист. Надёжный. Точный.
Они сомневаются. Слишком молоды, слишком измотаны. Они ждут. И тем самым – выносят приговор.
Вот она. Я поймала суть. Почувствовала, как она кристаллизуется, становится настоящей. Вот-вот – и я смогу выйти, зафиксировать это. Вернуться.
Но вдруг – удар.
Меня накрыло.
Дыхание сбилось. В груди сжалось так сильно, словно внутри что-то взорвалось и сжалось обратно. Как будто меня затянуло в вакуум. Я начала задыхаться. В теле – паника. Грудную клетку сжало тисками, как при глубоком погружении.
Что происходит?
Такого раньше не было. Никогда.
Мальчик начал исчезать. Не сразу – сначала как будто потускнел, а потом начал растворяться в воздухе, как пар, оставляя после себя лёгкую дымку. И вот – он исчез. Полностью. Без следа.
Я осталась одна. В этом коридоре.
Дышать по-прежнему было тяжело. Голова ломила, будто изнутри кто-то методично стучал в виски. Я лихорадочно искала хоть какой-то ориентир – свет, движение, звук. Но вокруг была только темнота.
Плотная, глухая.
Надежда на то, что я выберусь отсюда, растаяла мгновенно.
И тогда пришёл страх.
Настоящий.
Не тревога, не беспокойство – а первобытный, парализующий страх. Он накрыл меня тяжестью, будто по цепи замкнулся ток. Тело не слушалось. Ни вдоха, ни движения – только замороженное сознание.
Впервые за долгое время я отчётливо поняла: я могу умереть.
Не метафорически, не в переносном смысле. Просто – перестать быть. И вряд ли кто-то, даже здесь, в больнице, среди врачей и оборудования, сумеет помочь.
Странным образом это осознание отрезвило. Я посмотрела на всё как будто со стороны. Без паники, но с полной ясностью. И собрав в себе то, что ещё оставалось живого и волевого, попыталась вырваться. Сделать хоть один внутренний шаг из этой тьмы.
Но прежде чем я успела сделать этот рывок – всё исчезло.