Оливия Вильденштейн – Серебряный туман (страница 62)

— Я уже объяснил свои причины, почему.

Я скрестила руки на груди.

— Если таковы были твои причины, тогда я не понимаю, почему ты хочешь, чтобы Эйс провёл со мной завтра весь день.

Он склонил лицо набок.

— Ты пытаешься его разозлить?

Он ухмыльнулся.

— Я сомневаюсь, что это его разозлит.

— Я ему больше не нравлюсь, так что да, это так.

— Так ли?

Мои руки выпали из тугого узла и ударились о бока.

— Я тебя не понимаю!

— Не трать своё время на попытки.

Я провела руками по лицу и резко выдохнула.

— Потрать своё время, пытаясь понять себя, Катори.

Что это должно было означать?

— Я прекрасно понимаю себя.

— Понимаешь?

Я нахмурилась.

— Вероли будет здесь утром, чтобы одеть тебя, — он начал поворачиваться. — Ой. И я распорядился, чтобы тебе доставили еду, — он указал на камин, где на окружающих его камнях стояло серебряное блюдо. — В еде нет мальвы или яда, если уж на то пошло. Приятного вечера, Катори.

Когда он направился к двери, моё сердце бешено заколотилось о грудную клетку.

— Круз, если ты разбудишь охотников, используя кого-нибудь, кого я знаю, я превращу твою жизнь в ад.

На его губах заиграла наглая улыбка.

— Держу пари.

Он подмигнул, а затем ушёл, оставив меня в таком отчаянии, что я ходила и бродила, пока небо не стало тёмно-фиолетовым, а огонь почти догорел. Я добавила ещё поленьев, отщипнула кусочек еды с тарелки и подождала, пока моя голова не станет легче. Когда ничего не произошло, я с жадностью набросилась на еду. А потом, благодаря избытку адреналина, я подошла к книжному шкафу, выбрала книгу и заставила себя прочитать её.

Пока я торчала в этой забытой богом стране, я изучала столько фаэли, сколько могла.

ГЛАВА 37. ВОЗДУШНЫЕ КОРАБЛИ

В воздухе стоял пряный и насыщенный запах. Мама, должно быть, испекла булочки с корицей. Она всегда добавляла корицу в выпечку, будь то пикантная или сладкая. Мой желудок заурчал, и его урчание заставило меня пошевелиться.

Я прищурилась, оглядывая своё яркое окружение.

Я была не дома.

Я даже близко не была к дому. И моя мать не могла печь, потому что моей матери уже не было в живых. Осознание этого окатило меня, как ведро ледяной воды.

Мгновение я лежала неподвижно, прислушиваясь и приглядываясь. Шума не было, но кто-то приходил, потому что я была укутана в тяжелое меховое покрывало, а я его туда не положила. В очаге больше не плясали языки пламени, эркерное окно обрамляло бледное небо цвета барвинка, а блюдо с моим обедом заменили серебряной чашей, полной маленьких золотых слоек.

Я потянулась, затем хрустнула затёкшей шеей. Мех соскользнул с моих ног и растёкся по полу, открывая фиолетовую ткань вчерашнего платья. По крайней мере, никто не снял его с меня, что обнадёживало. Я потянула за концы ленты, и лиф соскользнул с моей стеснённой груди. Как я умудрилась заснуть в этой смирительной рубашке, было выше моего понимания. Затем я поработала над своими волосами, удалив все шпильки, которые наверняка оставили вмятины на коже головы. Я расплела косу и помассировала голову, которая казалась затуманенной от слишком долгого сна. Или, может быть, это было из-за всех книг на фаэли, которые я пыталась расшифровать.

Прохладный воздух со свистом ударил мне в спину. Я повернулась к входной двери, когда Вероли засуетилась.

— Благословенное утро, дорогая.

— Доброе утро.

Ответ был роботизированным, потому что оно никоим образом не было добрым утром, если я всё ещё была здесь.

— Я не хотела тебя будить, но мне сказали, чтобы ты была готова к середине утра.

Она поставила на пол набитую тканевую сумку и наклонилась в талии, чтобы достать лоскуты прозрачной бирюзовой ткани. Наряд, который я должна была надеть.

Я зевнула. Как долго я спала, если бы ночи в Неверре были длиннее? Двадцать часов?

— Я приготовила тебе каннелати.

Я нахмурилась.

Вероли указала на серебряную чашу.

— Это традиционная еда калидум. Мы печем их в середине месяца, — она счастливо вздохнула. — Скоро солнечный свет достигнет нас.

Я взяла одну из золотистых слоек и понюхала её, прежде чем положить на язык, где она растаяла, превратившись в восхитительную лужицу сладости с корицей.

— Что ты имеешь в виду?

Я взяла ещё одну слойку.

— Туман скоро будет вровень с землёй. В течение двух дней мы, обитатели болот, будем получать солнечный свет.

Слойка выпала из моих пальцев.

— Вы получаете только два солнечных дня в месяц?

— Да. Это особенно тяжело для земледельцев. У них так много проблем, если их продукция недостаточно сочная, но большинству овощей и фруктов нужен солнечный свет, и этот небольшой факт, похоже, ускользает от калигосупры.

Ко мне вернулся фрагмент давнего разговора. Вернувшись к Би, Борго затронул некоторые вопросы политики Неверры. Он сказал, что обитатели тумана платили обитателям болот солнечным светом и мальвой. Теперь я поняла, почему кто-то принимает оплату в виде света.

Вероли поспешила ко мне, бирюзовая ткань развевалась у неё за спиной. Она сняла ленту, которую я развязала, затем помогла мне вылезти из платья. Всё ещё не оправившись от того факта, что низшие касты имели ограниченный доступ к солнечному свету, я не стала спорить о том, чтобы кто-то другой одел меня. Я позволила Вероли обернуть вокруг меня новую ткань и плотно завязать её на моей грудной клетке. Она надела поверх ткани бюстгальтер из кожи и затянула его до тех пор, пока мои груди не оказались прижатыми друг к другу.

Я застенчиво попыталась ослабить полоску коричневой кожи, стягивающую мою грудь.

— Эм. Мне обязательно это надевать?

— Ты могла бы обойтись без этого, но ткань прозрачная.

Мои щеки пылали. Тогда это определённо не вариант.

— Почему я не могу носить одежду, подобную твоей?

Вероли фыркнула.

— Потому что ты калигосупра. Если ты наденешь зелёную тунику, тебя могут принять за рабочего, и я потеряю работу, — её маленькие пальчики перебирали мои волосы. — Круз не ночевал здесь прошлой ночью? — она встряхнула мои локоны, которые волнистыми волнами рассыпались по моим плечам.

— Ему пришлось вернуться в Роуэн, — пробормотала я.

— Я уверена, что он скоро придет обратно.

Неужели она думала, что мне грустно, что он меня бросил? Не желая напоминать ей о моей сильной неприязни к её «ребёнку», я спросила:

— Ты кому-нибудь рассказывала о том, что видела прошлой ночью?

Тишина.

Затем она сказала: