Оливия Вильденштейн – Дом пламенных клятв (страница 82)

Я улыбаюсь и провожу пальцами по перьям, которые превращаются в металл. Странно.

Умоляю… первый и последний раз в жизни… Не прикасайся ко мне…

Легкие сводит спазмом, я кашляю, вдыхаю, но дыхательные пути втягивают влажную соль. Я давлюсь.

Лор… Не могу… дышать.

Барабанные перепонки пронзает низкий, резкий вой. Неужели Лор плачет? Он не производит впечатления человека, который способен рыдать. Вой становится громче и ярче, как и свет. Вода теперь такая прозрачная, что я замечаю ярко-розовое пятно.

Так много розового!

Розовый окутывает меня лентами – как подарок.

Промо-таки длинная и мускулистая лента.

И чешуйчатая.

Я провожу пальцами по чешуйкам, поражаясь их мягкости, а затем поражаюсь тому, как впадина становится все меньше и меньше. Легкие расширяются так быстро, что болезненно вдавливаются в ребра. Если мама еще ускорится, вытаскивая меня на поверхность, у меня треснут кости.

Я зажмуриваюсь и концентрируюсь на том, чтобы не потерять сознание от болевого шока.

Лор? – Имя скользит по мыслевязи едва громче шепота. – Клетка?

Между нами повисает жуткая тишина, прежде чем он хрипит:

Все еще висит у тебя на шее.

Хотя слова не из воздуха, ответ Лора похож на глубокий вдох.

А твой… – внутри все ноет… и все снаружи тоже, – ворон?

Там, птичка. В клетке.

Славно, – шепчу я за секунду до того, как макушка соприкасается с поверхностью Марелюче. Жадно хватаю ртом воздух, затем теряю сознание от невыносимой боли: кислород впивается в обожженные легкие.

Дождь иголками впивается в лицо, а в рот брызгает соль. Я давлюсь, затем кашляю, но от этого в груди вспыхивает пожар, и я замираю насколько, насколько это вообще возможно.

Затем пытаюсь разлепить веки. Тщетно. Через растрескавшиеся губы делаю осторожный вдох, обжигающий, подобно огню фейри. Решаю вдыхать носом – это не так больно.

Лор?

Да. – Его голос пронизан волнением.

Что происходит?

Дея несет тебя в безопасное место.

А клетка?

На ее роге.

Твой ворон?

По-прежнему внутри, любовь моя. Внутри.

Его голос звучит так же, как я себя чувствую – совершенно вымотанным.

Лор?

Отдыхай, Биокин.

У меня кожа слезла с костей?

Нет.

А если бы слезла, ты бы по-прежнему меня любил?

Я бы любил тебя в любом виде.

Даже без кожи?

Со спокойной улыбкой он говорит:

Кажется, тебя мое отсутствие кожи не тревожит.

Я морщусь. Его версия без кожи темная и дымчатая, тогда как моя была бы мешком окровавленных костей.

Отдыхай, Биокин. Тебе нужно отдохнуть.

Я улыбаюсь, проваливаясь обратно в забытье.

На этот раз в приятное.

Я перестала двигаться, и хотя кости ломит, легкие кажутся… Я опасливо вдыхаю. Воздух ползет по горлу, словно колючая проволока, затем трется о внутренности, подобно наждачной бумаге. Пожалуй, легким лучше не стало.

Я разжимаю пальцы, которые погружаются во что-то холодное и зернистое. Песок?

Глаза словно смолой намазали, тем не менее удается малость приподнять ресницы. Надо мной раскинулось белое небо, а на его фоне виднеются два черных как смоль лица – одно из теней, другое – из угольных потеков.

Я подношу руку к цепи на шее, однако пальцы натыкаются лишь на сухую кожу и жесткий, эластичный материал.

– Клетка? – хриплю. – Где… клетка? – У меня такой скрипучий голос, что кажется, будто он выбрался изо рта, цепляясь когтями за горло.

– Клетка? – Цвет лица отца становится еще ярче, создавая контраст с тусклым небом.

– Прошу, скажи… она здесь?

– О, здесь она, милая моя.

– А ворон Лора… внутри?

Губы Кахола так плотно сжаты, что перерезают его разъяренное лицо.

– Я почти готов бросить его обратно в океан.

Я поднимаюсь, опираясь на локти, по всему телу вспыхивают мириады маленьких болевых очагов.

– Почему ты… так говоришь?

– Потому что он, на хер, не заслуживает объединения. Не после того, как позволил тебе нырнуть в гребаный подводный вулкан, который тебе кожу на хрен расплавил. – Не заметь я злость отца, меня бы о ней известил избыток ругательств в его речи. – Кто знает, какой урон это могло тебе нанести?

Я опускаю взгляд на руки, ожидая увидеть множество волдырей, однако кожа гладкая, как попка младенца. Даже вчерашние синяки исчезли.

Когда мы покинули территорию фейри, твоя мама вытащила тебя на скалу и зализала все раны. Затем унесла к берегу, чтобы передать нам на попечение.

В груди расцветают трепет и нежность, когда я, прищурившись, взираю на серый горизонт, разыскивая взглядом великолепного морского змея, который невероятным образом приходится мне родней.

Она отдыхает на дне океана. Путешествие и исцеление отняли у нее много сил.

Тяжелая волна вины накрывает сердце.

– Где клетка?

Лор кивает на опушку позади, где стоят на страже четверо охранников в облике людей, в то время как над их головами кружат еще несколько крылатых.

– Дайи, не поможешь мне дойти до деревьев?

Он поджимает губы, словно мое желание его рассердило, но затем проводит ручищами по лицу, еще больше стирая боевую раскраску, а также остатки злости. Я не назвала бы выражение его лица ласковым – вряд ли лицо Кахола Бэннока вообще можно описать подобным образом, – тем не менее оно определенно становится более расслабленным.