Оливия Вильденштейн – Дом пламенных клятв (страница 66)

Да.

Его вороны по отдельности довольно маленькие, как и мои руки. Лор, должно быть, больше не слушает мои мысли, поскольку от него не слышно возражений.

Я не возражаю, потому что ты дала мне клятву. Клятву не покидать меня. Или ты уже позабыла?

Поклялась, поклялась. – Я вздыхаю. – В таком случае тебе просто придется нырнуть со мной, и чтобы твой ворон мне помогал, как в старые добрые времена. Ты был отличной палочкой-выручалочкой.

Он не отвечает, пока мы не подлетаем к двери его спальни и он не превращается из перьев в тень.

Палочкой-выручалочкой? – Его голос звучит плавно, словно часть моего позитива наконец пробилась сквозь его негатив. – Я предпочитаю термин «советчик». Или «зачинатель».

Я не сомневаюсь, – усмехаюсь я. – В конце концов, у тебя довольно раздутое эго, Морргот.

Его тени окутывают меня мягкостью, вызывая мурашки.

Морриган! Каким серым был мир без тебя, птичка.

Горло сдавливает, а глаза наполняются слезами. Нет, нельзя плакать. Опять. Как у меня вообще остались слезы после этого бесконечного дня? Когда я протягиваю руку, чтобы погладить своего короля в форме грозовой тучи, он поднимает меня на призрачные руки и поворачивает дверную ручку.

Я ахаю.

Ты можешь меня нести!

Дверь с лязгом захлопывается.

Увидишь, что еще я могу делать в этой форме.

Глава 46

В купальне Лора меня ждет наполненная водой ванна. При виде поднимающихся от воды клубов пара с губ срывается нетерпеливый стон. Я не мылась с самого ритуала освобождения. Воспоминание портит мое воодушевление.

Как бы мне хотелось стереть из памяти события последнего месяца! Забыть, что меня похитили и связали узами с монстром. Отбросить воспоминание об убийстве хорошего человека и провальной попытке убить плохого. Однако разум, увы, так не работает.

Нельзя выбрать, какие воспоминания сохранить, а какие выбросить. Хорошее и плохое остается в сознании, существуя бок о бок, подобно разным сословиям.

Тем не менее, хоть мой разум и не королевство, в Люче, населенном только остроухими фейри, было бы ужасно скучно жить. Именно разнообразие делает наш мир таким особенным. Красота есть даже в самых темных уголках человечества, как есть и драгоценные моменты в сточной канаве моих кошмаров. Мне нужно только выудить их из грязи и поднять к свету.

Пока Лор создает железный коготь, скользит им по моему ужасному платью и затвердевший от соли шелк спадает с покрытого синяками тела, я замечаю несколько лучей, освещающих мою обсидиановую тьму: встреча с шаббинской бабушкой, обретение силы, близкое знакомство с Юстусом Росси, цитрусовые дольки, которые мне подсовывал Катон, несмотря на приказ морить меня голодом, правда о маме. Этим воспоминаниям, как бы мало их не было, я даю пространство, шлифую их до тех пор, пока они не затмевают те, которые я хочу забыть.

Лор раздевает меня без слов и без спешки, разрезая завязки корсета, прежде чем стянуть нижнее белье. Его прохладный дым скользит по коже подобно ароматическому маслу.

Когда я полностью обнажена, уходит напряжение, словно меня избавили от доспехов, а не от скудной одежды. Я чувствую себя свободнее и легче, как парус, подхваченный ветром, как корабль, рассекающий спокойные воды.

Марш в ванну, кораблик, – мурчит Лор. Призрачная рука обвивает мою, подтягивая к огромной круглой, испускающей пар ванне.

Я приподнимаю бровь.

Кораблик?

Змееныш?

Я улыбаюсь.

Предпочтитаю Биокин. – Поднявшись по четырем ступенькам, ведущим в высокую каменную ванну, я опускаю в нее одну ногу и не сдерживаю стона. – Но мне любопытно, как на вороньем сказать «змей»?

Сифаир.

– Сифаир, – произношу я вслух, тем самым помогая слову отпечататься в памяти. – Хочешь узнать кое-что крайне клевое? – спрашиваю я, погружаясь в ванну.

Клевое?

Крутецкое.

Я хочу узнать обо всем клевом, – отвечает Лор, рассеиваясь и объединяясь с паром.

Едва я оказалась рядом с Мериам, еще до того, как она освободила мою магию, ко мне пришло знание шаббинского языка.

Прямо перед моим лицом появляются золотые глаза Лора. Я ожидаю увидеть в них восторг, однако совсем не эти эмоции исходят от короля воронов.

Что? – Я закрываю глаза и откидываю голову назад, пока не погружаюсь в воду полностью, за исключением носа, рта и глаз.

До того, как она освободила твою магию?

Да. Я вошла в хранилище и – бац! – сразу ее поняла. Даже не сообразила сразу, что она говорит на шаббинском. – Лор так долго молчит, что я поднимаю веки и вытягиваю шею. – Я думала, ты удивишься, но по-хорошему, а не… – Я передергиваю плечом, – не по-угрюмому.

Я крайне рад за тебя, Фэллон.

Что-то не слышу радости в голосе.

Он зачерпывает жидкое мыло и растирает между ладонями, пока не появляется пена, перламутровая на фоне его теней. Он проводит пальцами по моим влажным волосам, разминает кожу головы. Я почти забыла, какими божественными могут быть его прикосновения.

Промыв волосы, он опускает мою голову обратно в теплую воду и массирует, срывая с губ новые стоны.

Прости мое отсутствие энтузиазма, Биокин, но я не могу не задуматься, почему ты вдруг свободно заговорила на шаббинском, но не на вороньем.

Его слова сводят на нет радость, разливающуюся по венам от массажа. Я сажусь, прижав колени к груди и обхватив руками голени. Вглядываюсь в его пылающие радужки.

– Потому что моя воронья сторона все еще блокирована? – делаю я предположение, впрочем, прекрасно понимая, насколько глупо это звучит, учитывая, что я овладела шаббинским до того, как освободили мою магию крови.

Хотя ванна теплая, меня пробирает озноб.

Я ведь ворон, да?

Ворон. Ты дочь своего отца, а Кахол очень даже ворон.

Тогда почему… – Восторг как рукой сняло. Теперь на его месте – гора страха.

Фейри и вороны не могут зачать ребенка. Ты ведь об этом знаешь?

Знаю. Но какое это имеет отношение к моей неспособности говорить по-вороньи?

Может, перенос в чрево фейри задушил твою воронью сторону?

Похоже, эта идея пришла ему в голову не сейчас. Похоже, он много об этом думал. Если он прав, значит… значит, я никогда не смогу становиться птицей. Я никогда не смогу летать.

Это всего лишь предположение, птичка. Я вполне могу ошибаться.

Но вдруг он прав? Что, если…

Тебе придется пользоваться моими крыльями до конца своей жизни. – Его тени скользят по моей шее в погоне за капельками воды, каскадом стекающими с волос. – Могло быть гораздо хуже.

Верно. Знаю. И все же в груди раздувается пузырь разочарования при мысли, что я никогда не смогу отрастить крылья и взлететь в небо.

Я могу ошибаться, – повторяет Лор, его губы касаются моих, прежде чем он прижимается к моему рту, пока мои губы не приоткрываются для него, пока поцелуй не заставляет меня податься назад, пока спина не ударяется о край огромной ванны.

Его тени превращаются в руки и хватают меня за колени, разводя их в стороны, раскрывая меня.

Посмотри мне в глаза, Биокин. И не отводи взгляда.

Я слушаюсь и наблюдаю за тем, как его тени сгущаются и окрашиваются, очертания становятся тверже, пока он не превращается в мужчину из плоти и чернил, который опускается на колени между моими раздвинутыми бедрами. Я вдоволь упиваюсь этим изысканным лицом, смотрящим на меня сверху вниз, провожу взглядом по острому краю безупречного носа и четкому изгибу челюсти, любуюсь нежным взмахом его ресниц и мягким изгибом рта.

Я вспоминаю его слова о том, что глейсинская принцесса назвала его внешность чудовищной, но в этом мужчине нет ничего грубого. Каждый сантиметр его тела великолепен, отточен и чувственен – прекраснейшее произведение искусства, когда-либо созданное.

Я рад, что ты довольна выпавшим тебе жребием, – бормочет он, в то время как его пальцы томно двигаются по моей ключице к острым выступам плеч.

Жребий. Я фыркаю над его эвфемизмом, но в следующий миг все мысли улетучиваются из головы, когда он принимается ласкать выпуклости груди: сперва взглядом и только потом кончиками пальцев. Я вынимаю руки из воды и кладу на широкие плечи, боясь, что он лопнет, как мыльный пузырь, если надавить.

Не лопну. Я в твоем сознании, Фэллон. – Он обхватывает ладонью одну грудь, длинные пальцы накрывают мягкую плоть, затем другой рукой берет мои запястья и тянет ниже.