Оливия Мэннинг – Величайшее благо (страница 36)

— Не веди себя как ребенок.

Он вышел в прихожую и стал натягивать пальто, но двигался как-то неуверенно. Собравшись, он замер в нерешительности, глядя на нее с тревогой. Она ощутила триумф: так он всё же осознал, что совсем не знает ее! — но подавила в себе это чувство и отвернулась.

— Дорогая! — Он вернулся в гостиную и обнял ее. — Если это тебя расстроит, конечно, я никуда не пойду.

— Но тебе ведь надо идти, — ответила она. — Я не хочу, чтобы ты всю ночь волновался из-за Софи.

— Что ж! — Он посмотрел в сторону прихожей, потом на Гарриет. — Я чувствую, что должен пойти.

— Я знаю, поэтому мы пойдем вместе, — сказала она, как и планировала с самого начала.

Входная дверь в дом была отперта, дверь в квартиру Софи подперла книгой. Услышав шаги Гая, Софи тихо и печально окликнула: «Входи, chéri». Гай открыл дверь шире, и Гарриет увидела, что Софи сидит в постели, набросив на плечи розовую шелковую шаль. На столике у кровати стояла фотография, которая во время визита Гарриет лежала лицом вниз. Это был портрет Гая.

Софи улыбалась, пусть и печально, и явно уже пришла в себя. Она склонила голову набок, хлюпнула носом и уже начала говорить, как вдруг заметила Гарриет. Ее лицо переменилось. Она повернулась к Гаю.

— Твоя жена — чудовище, — сказала она.

Услышав это, Гай рассмеялся, а Гарриет остановилась в дверях.

— Я подожду тебя внизу, — сказала она.

Минут пять она ждала в вестибюле, после чего вышла на улицу и быстро пошла прочь, не замечая, куда идет. Первые несколько сотен ярдов она не чувствовала ни холода, ни страха перед безлюдными улицами — ее несло вперед чувство обиды: после таких слов Гай всё же решил остаться с Софи и до сих пор был с ней.

Гарриет твердо решила не идти домой. Она обнаружила, что вышла на Каля-Викторией и шагает в сторону Дымбовицы, после чего спросила себя: что же дальше? В этой стране женщины почти нигде не появлялись без сопровождения, и ее появление в гостинице в этот час, без багажа, вызвало бы подозрения. Ей могли даже отказать в комнате. Она подумала о своих знакомых — Белле, Инчкейпе, Кларенсе, но ей не хотелось идти к кому-либо из них и жаловаться на Гая. Инчкейп проявил бы сочувствие, но не захотел бы вмешиваться. Кларенс неправильно бы ее понял. Куда бы она ни пошла, это было бы обвинением, выдвинутым против Гая. Она подумала, что для нее и Кларенса жизнь бесконечно сложна; они берегли себя — и ради чего? Гай же просто жил.

Размышляя о том, что в Кларенсе она увидела собственное желание убежать от жизни, она вдруг ощутила отвращение к самой этой идее. Она понимала, что вела себя с Софи наихудшим образом. Она не пыталась польстить Софи, не демонстрировала собственную уязвимость, не желала ее помощи. Она не открывалась ей, а ведь в этом случае Софи, оказавшись в сильной позиции, могла бы открыться ей в ответ.

Неужели ей действительно не хватает доброты? Неужели Софи была права, назвав ее чудовищем?

Она закрылась, а теперь оказалась не способна защитить себя. Она повернулась и медленно пошла обратно к дому Софи. Когда она подошла к нему, Гай как раз вышел наружу. Он взял ее руку и положил на свою ладонь.

— Ты была очень добра, — сказал он.

— Что произошло?

— Я сказал ей не глупить. Она такая же дурочка, как Белла, только гораздо более утомительная.

Часть третья. Снег

14

На Новый год повалил снег. День за днем он заполнял воздух — мягкий, молчаливый, неутомимый. Пешеходы были покрыты снежинками; впрочем, на улицу сейчас выходили лишь слуги да крестьяне. Автомобили ехали медленно, нащупывая дорогу во мгле. Когда снегопад утихал, сквозь пелену проступали окрестности цвета старого синяка.

Тех, кто сидел дома, тревожила тишина. Казалось, город перестал дышать. После нескольких таких дней Гарриет почувствовала себя окончательно похороненной в четырех стенах и вышла прогуляться, но снег валил так густо, что она заблудилась, и клаустрофобия охватила ее с новой силой. Она вернулась домой и позвонила Белле, которая предложила пойти в «Мавродафни», после чего заехала за Гарриет на такси.

После Рождества они продолжали видеться, и отношения, никогда не завязавшиеся бы в Англии, начали крепнуть. Гарриет привыкала к ограниченности Беллы и не обращала на это внимания. С Беллой было легко, хотя и скучновато, но Гарриет была рада, что посреди этого странного мира у нее появилась спутница из привычной жизни.

Белла описывала недавние прегрешения слуг, а Гарриет глазела в окно кафе, хотя не видела за ним ничего, кроме густой снежной пелены, в которой порой угадывалась тень автомобиля, крытой повозки или крестьянина с мешком на голове. Как правило, такси останавливались у «Мавродафни». Пассажиры торопливо пересекали тротуар, преодолевали толпу попрошаек на крыльце и с горделивым видом входили в жарко натопленный зал. Отвернувшись от варварства своего города, они видели себя в Риме, Париже или — лучше всего — в Нью-Йорке.

Видя, что Гарриет не слушает, Белла возвысила голос:

— А еще мне приходится запирать еду.

— Но зачем? — спросила Гарриет. — Здесь всё так дешево. Проще им доверять.

Она тут же пожалела о сказанном. В конце концов, причиной снисходительности должна быть щедрость, а не практические соображения. Белле эта идея не понравилась по другой причине.

— Это нечестно по отношению к другим нанимателям. Кроме того, это мелкое воровство ужасно надоедает. Если бы вам приходилось сносить то же, что и мне…

Наставляя новоприбывших, Белла впадала в назидательный тон старшей школьницы, поучающей младшую. Сейчас, в окружении богатых румын, она вновь старалась выглядеть утонченно. Гарриет слышались в ее речи те же интонации, которые когда-то так раздражали ее в речах тетушки, — особенно во фразах вроде «им нельзя уступать ни на дюйм» и «чем вы добрее, тем больше они этим пользуются». На мгновение она ощутила прежнюю беспомощность, но тут же стряхнула ее.

— Но зачем это всё? — спросила она. — Бедные не рождаются бесчестными — так же как и мы.

Белла была потрясена. Гарриет впервые осмелилась противоречить ей. Она откинула голову и провела пальцами по полной шее.

— Не знаю, — недовольно ответила она. — Знаю только, что все они таковы.

Она задрала подбородок, и ее шея слегка покраснела.

Последовало неловкое молчание. Вдруг Гарриет увидела, что в кафе вошла Софи. Чтобы как-то отвлечься, она выпрямилась, готовясь поприветствовать девушку, ощущая, что уже готова примириться с ней, но, подняв руку для приветствия, поняла, что вторая сторона к этому не готова. Софи прошла мимо, отвернувшись с печальной улыбкой человека, которому нанесли смертельную рану, и подсела к подругам в другом конце зала.

Надеясь на поддержку, Гарриет повернулась к Белле. Та успела собраться с мыслями и теперь примирительно сказала:

— Я знаю, что здесь существуют проблемы. Я и сама это заметила, когда приехала, но к этому привыкаешь. Приходится, если хочешь здесь жить. Нельзя всё время расстраиваться. Тут ничего не поделаешь. Вы согласны?

Гарриет кивнула. Белла не была революционеркой, но, даже если бы она решила сражаться против неравенства, ничего бы не изменилось. Высказав свои сомнения, она, казалось, ощутила стыд, и Гарриет смягчилась.

— Так просто ничего не сделаешь, — сказала она. — Перемены могут прийти только с революцией. Но зачем следовать этим нелепым обычаям? Вы англичанка и вольны поступать как вам вздумается.

— Когда вы в прошлый раз приходили на чай, я вспомнила, какой свободной была, пока не приехала сюда, — доверительным тоном сказала Белла. — На следующий день мне что-то понадобилось в магазине, и я решила сходить туда сама. Взяла корзину на кухне и пошла. По пути я встретила госпожу Попп, и она так на меня уставилась!

Белла расхохоталась, и Гарриет почувствовала к ней еще большее расположение. Белле нравилось поучать Гарриет, а Гарриет нравилось тормошить ее. Обнаружив таким образом опору для дружбы со столь отличным от нее человеком, Гарриет ощутила, что с блеском преодолела собственные ограничения.

Когда снегопад наконец утих, город открылся взорам — белый, словно призрак под свинцово-серым небом. На тротуары вновь высыпали горожане, а нищие вылезли из своих нор.

Нищих стало куда больше прежнего. Мужчин призвали в армию, и зима пригнала в столицу сотни разорившихся крестьянских семей, оставшихся без кормильцев. В ожидании волшебного правосудия они часами стояли перед дворцом, судами, префектурой или любым другим солидным зданием. Входить внутрь они не осмеливались. Сдавшись наконец под воздействием мороза и голода, они расходились группами, чтобы просить подаяния, — женщины, дети и дряхлые старики. Им недоставало упорства профессиональных попрошаек, и они легко сдавались. Многие просто заливались слезами на порогах. Некоторые отправлялись в прославленный Чишмиджиу, который сейчас напоминал бальный зал, затянутый белыми покрывалами. Кто-то даже ночевал там. Другие отправлялись на Бульвар. Большинство из них вскоре умирали. Каждое утро телега собирала трупы, выкопанные из-под снега. Многие замерзали группами, и так их и грузили в общие могилы.

В первое же утро после снегопада Шеппи вызвал Гая и Кларенса в «Атенеум». К полудню, когда встреча должна была уже закончиться, терзаемая любопытством и тревогой Гарриет отправилась в Английский бар.