Оливия Мэннинг – Величайшее благо (страница 35)

Инчкейп ехидно улыбнулся Гарриет, повернулся к Якимову и спросил его:

— Вы собираетесь потом на прием к княгине Теодореску?

Якимов вытащил нос из стакана.

— Возможно, — сказал он, — но все эти развлечения уже не по силам вашему бедному старому Яки…

К досаде Гарриет, Гай вновь решил разговорить Якимова. Тот попытался стряхнуть с себя сытое оцепенение и подыскать какую-нибудь остроту, как в дверь позвонили. Это был Дубедат.

Он не стал наряжаться и по-прежнему был в жилете. К запаху немытого тела добавился аромат необработанной овчины. Гарриет показалось, что он стал еще грязнее, чем был. Дубедат мрачно осмотрел стол, понимая, что остальные поужинали без него.

Увидев нового гостя, Дагдейл встал и заявил, что ему уже пора.

— У вас еще много времени до поезда, — запротестовал Гай. — Выпейте еще бренди.

Он принялся торопливо разливать бренди, но Дагдейл был непреклонен. Он сказал, что ему нужно успеть забрать багаж.

— Прежде чем вы уйдете, мы должны спеть «Auld Lang Syne», — объявил Гай.

Ему сообщили, что этот гимн поют на Новый год, но Гай отмахнулся. Поддавшись его энтузиазму, все встали, а Дагдейл позволил затащить себя в круг.

Освободившись, он с деловым видом спросил:

— Где мое пальто?

Пока он одевался, Якимов вновь сел и подлил себе бренди. Заметив это, Гарриет сказала:

— Вы, наверное, хотите проводить своего друга на вокзал.

— Что вы, дорогая моя, Яки неважно себя чувствует…

— Вам лучше проводить его.

Тут даже Якимов понял, что ему предлагают уйти. Он печально вылил в себя остатки бренди и позволил натянуть на себя пальто.

Когда они ушли, Гарриет и Белла открыто выразили свое возмущение, чем совершенно ошарашили Гая.

— Да о чем вы? — вопрошал он.

Когда они сказали, что его оскорбили, он расхохотался:

— Яки сам не понимал, что говорит.

Гарриет и Белла не желали его слушать, а Никко их поддержал. Остальные мужчины не собирались вмешиваться в обсуждение. Женщины настаивали на том, что Гай должен отказать Якимову от дома.

Гай молча улыбался и ждал, пока буря утихнет. Когда они наконец умолкли, Кларенс заметил:

— Якимов недавно пришел в Центр помощи Польше и выдал себя за польского беженца. Я ссудил ему десять тысяч.

— Он всё вернет, — легкомысленно ответил Гай.

Оказавшись на улице, Якимов заметил:

— Кажется, меня только что выставили за дверь. Совершенно не понимаю почему.

Дагдейл не проявил никакого интереса к его словам. Подзывая такси, он равнодушно спросил:

— Полагаю, вас надо куда-то подвезти?

— В «Атенеум», дорогой мой. Надо заглянуть к княгине Т.

Пока они ехали по площади, Якимов спросил:

— Скажите, дорогой мой, — конец месяца, сами понимаете, — малость поиздержался — вы не одолжите бедному Яки пару леев?

— Нет, — отрезал Дагдейл. — Последние пятьсот ушли на чай.

— Если у вас найдется несколько пенни или франков…

Дагдейл не ответил. Когда такси остановилось, он открыл дверь и дождался, пока Якимов выйдет.

— Прекрасный вышел день, — сообщил Якимов, оказавшись на тротуаре. — Премного благодарен. Увидимся, когда вы будете возвращаться. Угощу вас в ответ.

В ответ на эту речь Дагдейл захлопнул дверцу, и автомобиль двинулся дальше. Якимов толкнул дверь гостиницы; она прокрутилась, и он вышел обратно. Несколько мгновений он глядел вслед такси. Если бы у него хватило духу назвать настоящий адрес, его могли бы довезти до дома.

Он пустился в путь. Резкий, стылый зимний ветер кусал его за нос и трепал полы пальто. Подняв воротник и спрятав свой обледеневший нос, он пробормотал:

— Бедный Яки уже староват для такого.

После того как последние рождественские гости ушли, в квартире Принглов зазвонил телефон. Гай взял трубку. Это была Софи. После ужина она так и не пришла.

Гарриет уже скрылась в спальне, оставив Гая одного в гостиной.

Сидя за туалетным столиком, Гарриет слушала голос Гая — встревоженный, заботливый, практически умоляющий, и в ней вновь пробудился гнев, вызванный Якимовым. Белла говорила, что на месте Гарриет она бы положила конец этим отношениям. Гарриет решила, что час пробил. Она вышла в гостиную и спросила:

— Что случилось?

У Гая был серьезный вид. Он прикрыл рукой трубку и пояснил:

— У Софи депрессия. Она хочет, чтобы я пришел к ней. Один.

— Посреди ночи? Скажи ей, что об этом не может быть и речи.

— Она грозит, что сделает что-то с собой.

— Например?

— Выпрыгнет из окна или примет смертельную дозу снотворного.

— Дай мне поговорить с ней. — Гарриет забрала трубку. — Что случилось, Софи? Вы ведете себя очень глупо. Если бы вы и вправду собирались что-то сделать, то уже сделали бы, а не разговаривали.

Последовала долгая пауза, после чего Софи, всхлипывая, ответила:

— Если Гай не придет, я прыгну из окна. Я всё решила.

— Так давайте же.

— Что?

— Ну как же, прыгайте.

Софи в ужасе ахнула.

— Ненавижу вас, — сказала она. — Сразу же вас возненавидела. Вы жестокая женщина. Бессердечная.

Раздался грохот брошенной трубки.

— Мне надо идти, — мрачно сказал Гай. — Неизвестно, что она сделает, если я не приду.

— Если ты уйдешь, то, когда вернешься, меня уже здесь не будет.

— Ты ведешь себя абсурдно. Я ожидал от тебя большей рассудительности.

— Почему же?

— Потому что женился на тебе. Ты — часть меня. Я ожидаю от тебя того же, чего ожидаю от себя.

— То есть ты принимаешь меня как должное? Так, значит, ты глупец. Я не потерплю больше этих выходок Софи. Если ты уйдешь, уйду и я.