Оливия Мэннинг – Величайшее благо (страница 38)

Гай с Дэвидом ушли вперед, Гарриет с Кларенсом следовали за ними. Пока они пересекали площадь, двое мужчин впереди, казавшиеся гигантами в своей зимней амуниции, оживленно беседовали. Гай хотел знать, что Дэвид собирается делать в Бухаресте.

— Всё, что только возможно.

Первоначальная застенчивость прошла, и Дэвид разговорился. До шагающих позади Гарриет и Кларенса доносился его голос — глубокий, четкий, он, казалось, принадлежал кому-то из другого поколения.

— Утром я видел Фокси Леверетта — того, с большими рыжими усами. Я спросил его, когда начнется война. И что, ты думаешь, он мне ответил? «Скоро начнется потасовка! Мы покажем фрицам! Мы им разобьем нос!»

Гай расхохотался так, что вынужден был остановиться. Гарриет и Кларенс обогнули его и теперь шли в авангарде. Когда они вышли на Каля-Викторией, шум автомобилей заглушил разговор Гая и Дэвида.

Дэвид должен был встретиться со своим знакомым в старой закусочной в одном из переулков. Когда они подошли к повороту, Кларенс сказал, что ему прямо, и они с Гарриет остановились, чтобы дождаться остальных.

Рядом играла шарманка. Белобородый крестьянин, укутанный в овчину, поворачивал ручку, производя на свет популярную некогда в Румынии мелодию, привязчивую и печальную. Гарриет уже несколько раз слышала эту шарманку, но никто не мог сказать ей, как называется мелодия. Пока они прятались от мороза в арке, она спросила о том же Кларенса.

Он покачал головой:

— У меня совершенно нет слуха.

— Это последняя шарманка в Бухаресте, — сказала Гарриет. — Когда старик умрет, играть будет некому, и мелодию забудут навсегда.

Кларенс молчал, очевидно размышляя о бренности мира, — Гай бы никогда о таком не задумался.

— Да, — сказал он наконец и улыбнулся ей; это случалось редко, а улыбка у него была красивая. Казалось, что в этот момент они достигли полного взаимопонимания.

Их догнали Гай и Дэвид, поглощенные разговором, всем своим видом выражая, что погружены в очень важные темы. Заглушая Гая, Дэвид уверенно сказал:

— В Румынии едят маис, но выращивают его вдвое меньше, чем в Венгрии. Отсюда порочный круг: крестьяне медленно работают, поскольку недоедают, и недоедают, так как слишком медленно работают. Если немцы всё же придут сюда, поверь, они заставят местных работать так, как им и не снилось.

— Кларенсу в другую сторону, — вставила Гарриет, улучив момент.

— Нет! — воскликнул Гай, до того не осознававший, что Кларенс собирается их покинуть. Он схватил Кларенса за руку, не желая выпускать кого бы то ни было из своей сферы тяготения. Когда Кларенс объяснил, куда идет, Гай требовательно спросил:

— И долго это будет продолжаться? Куда вы собираетесь потом? Надо встретиться вечером.

Кларенс, не в силах так легко отказаться от привычного оборонительного неодобрения, которым он встречал каждую перемену планов, пробормотал, что там планируется обед и что он ничего не знает, но перед уходом всё же пообещал, что вечером придет к Принглам домой.

Теперь, когда к Дэвиду и Гаю присоединилась Гарриет, разговор подувял и стал более личным. Дэвид начал расспрашивать о людях, которых знал, когда жил в Бухаресте. Он говорил о них с мягкой, добродушной иронией, словно не воспринимал никого всерьез. Гай не был склонен к сплетням и мало что мог ему рассказать. Гарриет молчала, как обычно при новых знакомых.

— А как поживает наш старый друг Инчкейп? — спросил Дэвид.

— Неплохо, — ответил Гай.

— Слышал, он продвинулся. Теперь его приглашают на приемы в миссии.

Гай рассмеялся и подтвердил этот слух.

— Когда я в последний раз был в Кембридже, — начал Дэвид, — то встретил там друга Инчкейпа, профессора лорда Пинкроуза. Они вместе учились. Он спрашивал меня о нем. Говорил, что Инч был выдающимся ученым — того типа, что способны на многое и не могут решить, за что бы им взяться, так что в результате, как правило, не делают ничего.

Ресторан располагался в вилле начала XIX века. Кусты в саду напоминали гигантские головы, опиравшиеся подбородками на заснеженную лужайку.

Дэвид, не оглядываясь, поднялся по ступенькам и вошел в здание, словно никуда и не уезжал. После ледяного уличного воздуха они оказались в жаркой, пронизанной ароматом жареного мяса атмосфере. Сквозь двери четырех залов тек шумный поток официантов. Один из них попытался отправить новоприбывших в заднюю комнату, но Дэвид, не обращая на это внимания, провел их в главный зал. Мебель здесь была грубоватая, на полинявших полосатых обоях висели старые русские олеографии. С темного потолка свисала люстра, покрытая многолетним налетом. Это заведение прославилось великолепной жареной телятиной.

Когда они уселись, Дэвид сразу же заговорил:

— Утром я видел Добсона — недурной тип. Мне он всегда нравился, но работа его портит. Я спросил, что здесь происходит, и он сказал, мол, всё в порядке, Суверен с нами. Я спросил: «А что, если народ не с Сувереном?» — но он ответил, что волноваться не о чем. Я задал еще несколько вопросов, но он всё хмыкал и кашлял, после чего заявил, что новичку сложно разобраться в происходящем.

— Видимо, он решил, что ты не поймешь.

Это предположение вызвало у Дэвида приступ гнусавого смеха.

Дождавшись паузы, Гарриет спросила, где он остановился, и была удивлена, когда он ответил, что в «Минерве».

— Но это же немецкая гостиница!

— Я рад возможности попрактиковать свой немецкий, — ответил Дэвид и повернулся к Гаю. — И там можно услышать кое-что полезное. В баре, где собираются немецкие журналисты, появляются те же информанты, что и в Английском баре. Одну версию событий отправляют в «Атенеум», другую — в «Минерву». Так наши румынские союзники поддерживают дружбу с обеими сторонами.

Гай в приступе гордости за друга сообщил Гарриет, что Дэвид говорит на всех славянских языках. Дэвид скромно улыбнулся.

— Мой словенский уже не тот, — заметил он. — Но остальные еще ничего. В поезде я прочел первый том «Анны Карениной». Оказалось, что второго тома у меня нет. Придется лететь в Софию, чтобы купить его в русском книжном магазине. Хотелось бы узнать, чем всё закончилось.

— Разве вы не читали его по-английски? — спросила Гарриет.

— Английский мне практиковать не нужно.

Если это и была шутка, Дэвид никак не показал этого и с серьезным видом уставился в меню. Когда он снял шапку, на его черные кудри попал снег, который теперь растаял и потек по лицу. Он выпятил нижнюю губу и поймал капли. Его лоб оказался таким же массивным, как и подбородок.

— Поддерживая существующий порядок, каким бы он ни был, мы рискуем не просто потерять эту страну, — сказал он, отложив меню. — Когда начнется большой раскол, мы утратим свои позиции по всему миру. Это будет конец всему.

Оседлав любимого конька, Дэвид утрачивал всякую застенчивость. Гарриет подумала, что он воспринимал слушателей скорее как студентов, нежели как собеседников, и при этом был полностью уверен в значимости своих познаний. Теперь стало ясно, насколько он самоуверен. Ей почему-то вспомнилось, что на досуге он увлекается наблюдением за птицами.

— Эти идиоты, заведующие иностранными делами, — продолжал Дэвид, — не видят дальше собственного носа. Им плевать на положение внутри страны. Они знают только одно: прав или не прав Суверен.

Пока Дэвид говорил — а говорил он долго, — к столику подошел официант. Дэвид и не подумал прерваться, но, когда официант попытался уйти, он схватил того за фалды и продолжал:

— В поезде я узнал, что по всей стране расселились немецкие агенты. Они работают с «Железной гвардией», втайне скупают зерно по двойной цене. Они говорят: посмотрите, как мы щедры! С Германией Румыния разбогатеет! Но можно ли убедить в этом начальство? Никоим образом. Суверен говорит, что «Железная гвардия» прекратила свое существование, а Суверен не может ошибаться.

Терпение официанта иссякло, и он принялся высвобождать свои фалды. Дэвид раздраженно прикрикнул на него и продолжал свою лекцию.

— Пожалуйста, давайте закажем, — взмолилась Гарриет.

— Замолчите! — одернул ее Дэвид.

— Еще чего! — огрызнулась она. Дэвид вдруг хихикнул. К нему в один момент вернулась вся его робость.

— Надо заказать, конечно, — сказал он. — Пожалуй, мы возьмем Fleică de Brașov[47].

Приняв заказ, официант удалился.

— Скажи же, как события будут развиваться здесь, — попросил Гай.

— Они могут развиваться по-разному. — Дэвид пододвинул стул поближе к столу. — Крестьяне могут взбунтоваться против Германии, но мы, разумеется, проследим, чтобы этого не произошло. Крестьянская партия противостоит Суверену, поэтому не получит от нас поддержки. Я — единственный англичанин в этой стране, который встречался с лидерами крестьян…

— Я встречался с ними вместе с тобой, — перебил его Гай.

— Хорошо, только мы двое дали себе труд познакомиться с ними: всё же они наши союзники. Настоящие союзники. Они могли бы возглавить восстание за нас, но их презирают и игнорируют. Мы выказали свою поддержку Каролю и его сподвижникам.

— Почему все презирают крестьян? — спросила Гарриет.

— Они страдают от голода, пеллагры[48] и шестнадцати веков притеснения, и всё это крайне изнурительные заболевания.

— Шестнадцати веков?

— Даже более того.

Дэвид принялся пересказывать историю угнетения в Румынии, начав с ухода римских легионов в третьем веке нашей эра и появления вестготов. От гуннов, принесших разорение, он перешел к гепидам, лангобардам, аварам, славянам и «турецким кочевникам, называемым булгарами».