Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 58)

25

На следующее утро Паули позвонил Гаю и сказал, что волнуется за своего хозяина. Хотя накануне вечером Инчкейп твердил, что прекрасно себя чувствует, он не мог уснуть, пока не принял веронал. Утром он выглядел гораздо хуже, и его покинуло всякое оживление. Паули считал, что он очень болен, и просил Гая прийти.

Когда раздался звонок, Гарриет была в ванной. Гай крикнул ей, что вернется к обеду, и ушел, прежде чем она успела спросить, куда он направляется. Она выбежала на балкон и увидела, как он быстро шагает по площади.

В действительности он испытывал непривычное беспокойство, и не только из-за Инчкейпа. Накануне вечером, желая выпить, он пошел в Английский бар, где Галпин сообщил ему, что у него есть конфиденциальная информация: вслед за военной миссией в Бухарест вскоре прибудет гестапо. Немцы уже назначили своего гауляйтера столицы, о котором много судачили в городе. Поговаривали, что он парализован ниже пояса и, однако, лежа целыми днями в постели и не общаясь ни с кем, кроме своих агентов, знает всё и обо всех.

– Вся немецкая колония до смерти боится этого ублюдка. Даже Фабрициус. Да и румыны тоже. Говорят, что делегация румынских политиков обратилась вчера вечером к Фабрициусу, умоляя фюрера послать оккупационные войска. Он сказал, что Германия пока что не планирует оккупировать Румынию. Но это чушь. Всё указывает на то, что оккупция произойдет со дня на день.

Гарриет не пошла в бар с Гаем: они с Сашей играли в какую-то игру на бумажке. Вернувшись, он не стал пересказывать ей услышанное.

Его напугал ее срыв в Предяле, и он впервые стал бояться за нее. Она всегда казалась ему образцом смелости, человеком куда крепче его самого, и ему не приходило в голову за нее беспокоиться. Теперь же он начал осознавать, что ее отвага не подкреплена внутренней силой. Он справлялся с происходящим, не думая об опасностях, она же предпочитала всё время помнить о них, чтобы ее не застали врасплох. Она жила в постоянной готовности, которая сопровождалась чрезмерным напряжением. Гай сказал себе, что должен защитить жену от ее же собственного характера. Надо уберечь ее от потрясений – пусть даже вид Инчкейпа и не будет для нее особенным потрясением.

Но Гая беспокоило не только это. Он и сам пережил потрясение. Его имя упоминалось в германской радиопередаче вместе с именем Инчкейпа. Оба они были на прицеле не только у «Железной гвардии», но и у гестапо, которое, по слухам, уже двигалось сюда.

Понимая, что грядут непростые времена, он попытался убедить себя, что заранее знает, что произойдет. На него нападут без предупреждения и будут бить его по лицу и по голове. Он понимал, что, пытаясь успокоить себя подобным образом, он просто подражает Гарриет. И к чему это приводит? К нервному срыву. Оставалось только надеяться, что, когда пробьет его час, гордость не оставит его, так же как она не оставила Инчкейпа. Беда в том, что физическое насилие беспредельно ужасало его, и он не мог предугадать, как поведет себя. Его пугала даже Гарриет, когда она выходила из себя. Он вздрагивал или ойкал, почувствовав малейшую боль. Затем он брал себя в руки, но это предательское первое мгновение никуда не девалось.

Что бы ни произошло, необходимо было укрыться от всеведущего ока Гарриет.

Открыв дверь, Паули воздел руки к небу, безмолвно изображая свой ужас перед тем, что Гаю предстояло увидеть. Ничего не говоря, Гай поспешил в спальню Инчкейпа, опасаясь, что застанет его без сознания. Увидев, что тот сидит в постели, он успокоился, но тут Инчкейп повернулся к нему, и облегчение испарилось, как кусок льда на раскаленной сковороде.

Увидев выражение его лица, Инчкейп сказал:

– Я не сильно-то похорошел, верно?

– Могло быть и хуже.

– Насколько хуже?

Попытавшись пошутить, Инчкейп вздрогнул. Под обоими глазами у него красовались синяки, и один глаз совершенно заплыл из-за распухших век. По одной стороне лица расплылся кровоподтек, уходивший под волосы. Губы опухли, а обычно тонкие черты бледного лица были так искажены, что на фоне белых простыней оно напоминало гротескную туземную маску.

Гай на всю жизнь запомнил окровавленное, ошеломленное лицо Саймона, но Саймон был жертвой неумех. С тех пор жестокость изрядно продвинулась.

– У вас болит что-то, кроме синяков? – спросил Гай.

– Спина побаливает. Налейте себе.

Инчкейп потянулся к бутылке бренди на прикроватном столике, но тут же со стоном повалился обратно на подушки, словно из-под него выдернули опору. Он повернулся к Гаю:

– Что вы стоите там, садитесь же!

Он пытался вести себя так же нетерпеливо, как и раньше, но казался только тенью самого себя.

– Давайте я налью вам.

Гай налил бренди в оба стакана и сел. Спальня была тесной, освещало ее узкое окошко, закрытое листьями платанов. На стенах висели картины – такие темные, что Гай ничего не мог на них разобрать. Ему подумалось, что Инчкейп может выглядеть таким больным из-за мрачности обстановки.

Отхлебнув бренди, Инчкейп заговорил:

– Утром я звонил его превосходительству. Сказал ему, что эти мужланы меня не запугают. Я твердо был намерен открыть Бюро, но, очевидно, его официально закрыли румынские власти. Но я против. Я буду бороться.

Он уперся локтями в подушку и еще раз раздраженно попытался привстать, но снова потерпел поражение.

Инчкейп был пожилым человеком, но неизменно оживленным и моложавым, – теперь же казалось, что силы его окончательно покинули. Его шея, торчащая из пижамного ворота, казалась ужасающе тонкой. Он постарел и ослаб за одну ночь.

– Некоторое время назад звонил Добсон, – сказал он. – Был очень мил, как обычно. Посоветовал мне уехать в Турцию. Я сказал, что это невозможно. Меня так просто не запугать.

Гай понимающе кивнул. Но раз уж английскую кафедру и Бюро закрыли, не лучше было бы Инчкейпу и в самом деле уехать? Прежде ему казалось, что присутствие в стране Британской миссии гарантирует их безопасность. Теперь эта иллюзия рассеялась. Труды Инчкейпа ни к чему не привели. На него напали. Не осталось ничего, кроме его решимости находиться в Бухаресте до тех пор, пока здесь находился сэр Монтегю.

– И всё же я полагаю, что вы могли бы отдохнуть несколько недель, – сказал Гай.

Инчкейп сверкнул уцелевшим глазом, и Гай приободрился. Так вся эта отвага была наигранной! Инчкейп просто хотел, чтобы его убедили, – иначе он остался бы здесь из одной только гордости. Вдруг Гай понял, что у них с Гарриет еще есть шанс спастись: ведь если Инчкейп уедет, то он не сможет требовать, чтобы они остались.

– В конце концов, Добсон уехал в Софию, – продолжал Гай.

– Это правда. Хотя я и не одобряю этого. Как мне сообщили, сэр Монтегю недавно улетел частным рейсом на Корфу. Провел там неделю. Неплохо – в такое-то время.

Опасаясь возбудить в Инчкейпе дух противоречия, Гай прибег к спасительным клише:

– Не знаю, возможно, это неплохая идея – взять паузу. Это помогает обдумать происходящее.

Уцепившись за извиняющий тон Гая, Инчкейп позволил себе пойти на попятную.

– Разумеется, в таких поездках многое остается недоступным взгляду. Неизвестно, с кем он встречался на Корфу и что обсуждал. Я и сам частенько думал, что стоило бы навестить нашего агента в Бейруте. Я мог бы ему кое-что порассказать. Он до сих пор напрямую общается по телефону с Лондоном, знаете ли. Надо сообщить им, как тут всё переменилось. Взять хотя бы цены! Не можем же мы бесконечно жить на довоенных зарплатах.

Гай никогда раньше не слышал об этом агенте, но готов был поверить в его существование. Организация посылала людей в Американский университет в Бейруте.

– Возможно, между Стамбулом и Бейрутом существует воздушное сообщение, – заметил он.

Инчкейп открыл рот, но ничего не сказал. После паузы он кивнул, и Гаю показалось, что поездка стала делом решенным. Он уже собирался предложить, чтобы они с Гарриет съездили в Афины, пока Инчкейп будет в Бейруте, но заметил, что рука Инчкейпа дрожит. Гай устыдился. Говоря себе, что он гонит одинокого старика из единственного места во всем мире, где тот имеет какой-то вес, он сжал руку Инчкейпа.

В ответ на это губы Инчкейпа задрожали, из его заплывшего глаза вытекла слеза.

– Мы не должны сдаваться, Гай, – сказал он. – Нельзя бежать. Мы должны сохранить свое представительство.

– Мы никуда не бежим, – уверил его Гай. – Вы просто берете полагающийся вам отпуск. Я останусь здесь, чтобы представлять вас.

– Это правда.

Словно поняв, что он проиграл, Инчкейп уронил голову на подушки и зарыдал.

Потрясенный слезами человека, которого ранее считал несокрушимым, Гай вдруг понял, что всегда безоговорочно верил Инчкейпу. Это был его начальник, которого следовало уважать и слушаться. Он был уверен, что безрассудство Инчкейпа основывается на его заблуждениях, но его поразило то, с какой легкостью это безрассудство развеялось при первом же столкновении с реальностью. Возможно, однако, что Инчкейпа подкосило именно неблагородство произошедшего. Весь город теперь казался ему оскверненным этим нападением. Неудивительно, что он хотел уехать.

Некоторое время Гай сидел, не зная, что делать с плачущим Инчкейпом, после чего понял, что инициатива перешла к нему, и сказал:

– И еще: Лондону надо сообщить, что конец близок. Это только вопрос времени. Мы должны получить инструкции: куда нам направиться и что делать там, куда мы попадем. Не можем же мы стать безработными беженцами.