Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 56)
– Кто знает?
Видя, что он уходит от ответа, Гарриет сменила тему:
– Как поживает Белла?
– Очень хорошо. Она хорошо отдохнула. Но лето выдалось для нее тяжелым. Обычно мы всё время проводим в горах. Бедная моя Белла! Она страдает оттого, что я часто уезжаю. Мне дают небольшой отпуск, а потом вызывают снова, и она плачет. С каждым месяцем всё тяжелее. Наши замечательные союзники, – он скорчил гримасу, – требуют, чтобы офицеры всегда были наготове. К чему, я вас спрашиваю? А вы – куда вы идете?
Выяснив, что он направляется к задним воротам парка, Гарриет сказала, что проводит его, чтобы скоротать время.
Пока они переходили мост, в небе засияло белое пятно – там, где за облаками скрывалось солнце. Озеро стало серебряным. Неподвижный сырой воздух гасил уличный шум, так что казалось, что они входят в звукоизолированное помещение.
За мостом начиналась липовая аллея. Под пламенеющими деревьями прогуливались два немецких офицера; полы их плащей развевались, каблуки кованых сапог цокали по дорожке. Казалось, что им неимоверно скучно.
На Никко не было мундира. Он оглядел офицеров и молчал, пока они с Гарриет не отошли на безопасное расстояние, после чего сказал вполголоса:
– Они еще не выиграли войну. Поверьте, Гарри-отт, мы уже устали от требований немцев. Они нас сожрут. Люди вспоминают англичан – таких честных, благородных, щедрых – и говорят: возможно, они еще победят. И почему бы и нет, спрашиваю я. Уже конец сентября, а вторжение так и не произошло. Что же случилось с этим знаменитым вторжением? Немцы отложили его. Придумывают оправдания. Никому не повторяйте мои слова, но нам известно, что теперь уже слишком поздно. Они не могут сюда прийти.
Гарриет с надеждой повернулась к нему.
– Почему же?
– Почему? – Никко изумленно уставился на нее. – Вы и сами должны знать. На берегах уже стоит туман. Они просто не могут найти дороги.
– Вот как! – Гарриет разочарованно рассмеялась. – Боюсь, что мы не можем полагаться на туманы.
Никко не смутился.
– Так почему же они до сих пор не вторглись? – спросил он. – Странный это народ. Помню, когда они стояли здесь в прошлый раз, я был еще ребенком. В нашем доме поселился немецкий офицер. Он был не так уж и плох, надо сказать. Тогда все жили в страхе, и мы делали для него всё, что могли. Когда они ушли, забрав с собой всё, что могли унести, этот человек на прощание вручил моей матери большой сверток, вот такой, очень большой. Это подарок, сказал он. Я, мол, дарю вам это, поскольку вы были так добры ко мне. Когда он ушел, мы развернули подарок, и это оказалось покрывало для кровати. Все мы решили, что это очень мило с его стороны, но мать сказала: подождите-ка, я уже видела такое покрывало. У меня уже
Гарриет рассмеялась, а Никко продолжал:
– Я люблю Англию. Давно мечтал там работать. Надо сказать, что меня интересовали только высокие должности, поскольку у меня высочайшая классификация. Я читаю «Панч» и «Таймс» – не сейчас, конечно, их сюда не шлют, но у меня оплачена подписка. И как вы можете заметить, английский у меня свободный. Но война подрезала мне крылья.
Гарриет снова рассмеялась.
– Она подрезала крылья всем нам.
Никко, вспомнив о своей любви к Англии, уверенно заявил:
– Думаю, что английская кафедра будет открыта. Почему нет? Ее откроют, потому что Гая все любят. Он замечательный человек.
– Вы так считаете? Возможно, в некотором смысле…
– Замечательный! – настаивал Никко, неготовый идти на уступки. – А почему? Потому, что он остается собой. Многие англичане приезжают сюда, чтобы стать важными людьми – сахибами, как они говорят. Хотят показать иностранцам, как управлять миром. Но только не Гай. Он приехал сюда и стал одним из нас – товарищем, можно сказать, простым человеком. Только недавно, когда мы вернулись в Бухарест, я сказал Белле: жаль, что я так и не познакомился ближе с Гаем Принглом. Теперь он уедет, и я его так и не узнаю.
Гарриет улыбнулась этой неожиданной похвале и ничего не сказала. Видя, что она сомневается в его искренности, Никко продолжал:
– Поймите, до вашего приезда у меня не было такой возможности. Гай и Белла не нашли общего языка. Она пригласила его на коктейль – он не пришел. Она сказала, что этот молодой человек – не лучший образец англичанина. Не надо было, мол, приглашать его. Он плохо одет, водится с евреями, говорит, не думая. Важные англичане его не одобряют. Всё это, возможно, было правдой, но я-то его одобрял. Я сказал, чтобы она пригласила его снова, он ведь всё время так занят.
– Чересчур занят, – вставила Гарриет.
– Но она больше его не приглашала. До вашего приезда. Вас она одобрила.
– Вот как, – сказала Гарриет, не зная, как ей воспринимать это сообщение.
– Но я восхищался Гаем! – продолжал Никко, не видя, что тема уже исчерпала себя. – Восхищался им, потому что он не делал различий между людьми и очень плохо одевался. Вечно носил какое-то старое пальто. Вы помните это пальто? Какой англичанин здесь допустил бы, чтобы его нашли мертвым в таком пальто? Нет, что вы, им надо производить на нас впечатление. Но в этом нет никакой необходимости. Мы заранее впечатлены английскими качествами. Мы знаем, что быть англичанином – значит быть честным. Вы поступаете себе во вред, потому что знаете, что так будет правильно. Это впечатляет, знаете ли. Поэтому мы вас и любим.
– Я в этом не так уверена, – сказала Гарриет, чувствуя, что надо несколько охладить пыл этой беседы. – Мне часто кажется, что румыны относятся к нам подозрительно и неприязненно.
– Возможно, чуть-чуть, – согласился Никко и не стал задерживаться на этой теме. – Мы завидуем вам. Великая, богатая нация. Мы думаем, что вы нас презираете, но всё равно вас любим. Смотрите!
Он остановился рядом с огороженным участком, поросшим травой, в которой виднелись дикие цветы.
– Это английский сад.
Гарриет была поражена. Она иногда задумывалась, зачем нужен этот участок, но ей и в голову бы не пришло называть его каким-либо садом.
– Да-да. Это настоящий дикий английский сад, – уверил ее Никко. – Таким образом, у нас есть и английский бар, и английский сад.
– Действительно, – ответила Гарриет. Они подошли к воротам, и она остановилась, готовясь прощаться.
Никко взял ее за руку.
– До свидания, Гарри-отт. Давайте чаще видеться зимой. Убедите Гая прийти к нам на ужин.
Она пообещала, что так и сделает. Никко был доволен, словно перед ними распахнулась будущая дружба, но Гарриет показалось, что в их прощании прозвучала нотка окончательного финала.
Вернувшись к озеру, она увидела, что Гай с озабоченным видом стремительно шагает между увядшими хризантемами. Он выглядел еще более неряшливо, чем обычно. Когда она окликнула его, он обернулся к ней, но не улыбнулся.
– Что случилось? – спросила она.
– Мне надо повидать Инчкейпа. Ты пойдешь со мной?
Пока они шли к главной дорожке, он рассказал, что, войдя в университет, обнаружил, что все помещения его кафедры закрыты. Даже его кабинет оказался заперт. Швейцар, у которого Гай ходил в любимчиках, при виде него спрятался. Гай, твердо вознамерившись поговорить с ним, нагнал его в котельной в подвале. Старик, заикаясь от смущения, сказал: «Что делать бедному крестьянину? Настали тяжелые времена, господин. Нашей страной правят дурные люди, и нас разлучили с друзьями».
– Он так и сказал? – восхищенно переспросила Гарриет.
– Что-то в этом роде. Сказал, что у него нет ключей от моих комнат. Их все забрал министр иностранных дел.
– А у тебя много вещей хранилось в кабинете?
– Книги. Много книг Инчкейпа. Мое пальто.
– Ну что ж, – сказала Гарриет, думая, что всё могло быть гораздо хуже.
Гай вздохнул. Очевидно, он был потрясен этим происшествием, которое совершенно ее не удивило.
– Думаешь, Инчкейп сможет что-нибудь сделать? – спросила она.
– Не знаю.
Пока они шли к Бюро пропаганды, она еле поспевала за Гаем. Ей не хотелось, чтобы кафедра открылась, но, вспомнив, как в день отречения короля Гай ждал студентов, которые так и не пришли, она почувствовала острый приступ жалости к нему. Что бы он ни решил (а его поступки, в конце концов, проистекали из чувства долга и стремления к труду), она должна в первую очередь позаботиться о нем.
Выйдя на главную улицу, они поняли, что что-то произошло. Напротив Британского бюро стояла толпа, но перед входом в здание было пусто: все, кто подходил к этому участку, сворачивали, словно тут была зараженная зона. Из-за зевак на мостовой образовалась пробка, и автомобили начали истерически гудеть.
Переходя улицу, Гай и Гарриет чувствовали, что за ними наблюдают. Тротуар перед зданием был усыпан щепками, осколками стекла и обрывками бумаги. Окна были разбиты, поблекшие экспонаты уничтожены; модель дюнкеркского берегового плацдарма, очевидно, разбили ударами молотка. Плакаты, прославлявшие живописную Британию, сорвали и скомкали. Повсюду валялись обрывки фотографий солдат и кораблей.
Несмотря на это, поблизости не было ни единого полицейского или другого блюстителя порядка.
– Подожди здесь, я загляну внутрь, – сказал Гай, но Гарриет пошла за ним следом.
Дверь была распахнута. Инчкейп в одиночестве сидел в своем кабинете в кресле машинистки, прижимая к губам сложенный платок. Увидев Принглов, он криво улыбнулся.