Оливия Мэннинг – Друзья и герои (страница 52)

– Разумеется. Кларенс просто говорит глупости.

Гай встал на ноги, оглядываясь в поисках убежища, увидел, как Добсон уходит с танцплощадки, и тут же бросился к его столику.

– Поглядите, что вы натворили! – сказала Гарриет.

– А мне плевать, – промямлил Кларенс. – Кто-то же должен был это сказать.

Он принял самодовольный вид, но тут же задремал.

Якимов не слышал ни слова из происходящего. Он был занят тем, что ждал еду. Когда ее принесли, официанта послали за Гаем; тот оглянулся, помахал им, кивнул и продолжил говорить с Добсоном.

– Пожалуй, начну, – сказал Якимов вкрадчиво и тут же опустошил свою тарелку, после чего стал приглядываться к порции Гая. – Как вы считаете, наш мальчик будет есть?

Это было что-то вроде жаркого из легких, серого и холодного. Гарриет, с ее чувствительным желудком, такая еда казалась несъедобной, но для Якимова не существовало ничего несъедобного.

– Можете съесть, – ответила Гарриет.

Когда Гай наконец вернулся к их столику, она сказала:

– Я отдала Якимову твою порцию.

– Неважно.

Кларенс пытался подозвать официанта.

– Мне пора, – сказал он суетливо.

– Еще рано! – запротестовал Гай. – Я же только пришел.

– Ты пришел почти час назад, – сердито возразила Гарриет, – и всё это время провел за другим столиком.

– Так почему вы не подошли?

– Нас не приглашали.

– А тебя надо приглашать?

Кларенс настаивал, что ему пора.

– У меня заказано место в ночном поезде. Нельзя его упустить.

– Ну хорошо, но мы же совсем не поговорили.

– Не из-за Кларенса.

– И я ничего не съел.

– Ты сам виноват, – заметила Гарриет.

– Дорогая, тебе обязательно ворчать? Кларенс здесь всего на один вечер.

– Мне пора, – простонал Кларенс.

– Ну хорошо. Не стоит волноваться. Мы с Гарриет проводим вас.

Якимов с радостью остался в одиночестве.

Евнух покинул свой пост. В его кресле сидел какой-то австралийский солдат и плакал. Возможно, его выгнали из клуба, или же у него не хватало денег на вход.

– Что случилось? – спросила Гарриет.

– Никто меня не любит, – всхлипнул он. – Никто меня не любит!

– Он пьян, – высокомерно сообщил Кларенс. Выйдя на улицу, он с деловым видом остановил такси, но, усевшись на заднее сиденье, тут же упал и заснул.

На вокзале действовала светомаскировка. В темноте высился поезд, который некогда был частью Восточного экспресса. Железнодорожные служащие носили при себе фонари или керосиновые лампы. Один из них принял Кларенса за британского офицера, который ранее потерял свой чемодан. Кларенса грузили в купе всем вокзалом. Не забыли и два чемодана, возможно также принадлежавших ему. Из окна спального вагона выглядывал еще один британский военный. Казалось, что они с Кларенсом – единственные пассажиры этого поезда.

Гай потряс Кларенса за плечо, пытаясь разбудить.

– Мы уходим, – сказал он. – Давайте попрощаемся.

Кларенс сбросил руку Гая и отвернулся к стене.

– Мне плевать, – пробормотал он.

– Мы можем что-нибудь для него сделать?

– Ничего, – ответила Гарриет. – Это всё тот же случай: «Никто меня не любит!»

Смотритель сообщил, что поезд сейчас отправится, и Гай неожиданно печально сказал:

– Возможно, мы никогда больше его не увидим.

– Ничего страшного. Эти отношения следует оставить в прошлом.

Но Гай был не в силах оставить какие-либо отношения в прошлом. Пока они шли обратно в Монастираки, он с сожалением говорил о Кларенсе, терзаясь, что так мало провел времени со старым другом, который так ценил его.

– Мне очень нравился Кларенс, – сказал он, словно говоря об умершем.

Гарриет и вправду казалось, что Кларенс давно исчез из их жизни и затерялся где-то в прошлом.

23

Март становился всё более весенним и приносил с собой чудеса. Британских военных было всё больше: они заполнили улицы новыми голосами, и вместе с ними в город пришло всё великолепие нового сезона. Военные были прекрасны в своем разнообразии. Из Пирея ехали грузовики с австралийцами, новозеландцами и англичанами, и греки кричали им с тротуаров:

– Итальяшкам конец! Когда растает снег, мы утопим их в море!

К полудню становилось по-летнему тепло. Каждый пустырь зазеленел, а почки на деревьях в мгновение ока обернулись цветами. Цветы были повсюду. Старые оливковые рощи на проспекте Кифисьяс, серые берега Илисоса, пустые глинистые земли вокруг дома Принглов – все эти места вспыхнули анемонами и маками, гиацинтами и люпинами, акантами и асфоделями. Афинские пустоши превратились в сады.

Цветочные магазины были забиты товаром, а улицы полны ароматов. Пусть не было еды – зато вокруг всё в цветах. Британским военным повсюду дарили бутоньерки, а в барах их угощали вином.

Раньше люди боялись прихода британцев. Поговаривали, что они не успеют сделать и выстрела: стоит им ступить на греческую землю, как на них падет гнев Германии. Однако они прибыли, а от Германии пока ничего не было слышно.

В Македонии таял снег. У греческих солдат открылось второе дыхание, и они возобновили наступление. Каждый день приносил с собой вести о новых победах. Тот факт, что немцы оккупировали Болгарию, ничего не значил. Этот праздник филоксении в разгар весны разбудил былые надежды. Стали говорить, что Муссолини свалял дурака. Зачем немцам открывать еще один фронт только ради того, чтобы спасти репутацию дуче? Вероятно, немцы наслаждались происходящим так же, как и греки. В Афинах обещали, что к Пасхе будет одержана победа, а к лету наступит мир.

Британские военные ходили, где им вздумается. Хозяева кафе не желали соблюдать правила, обязывавшие не допускать смешения офицеров и низших чинов, а военная полиция была не в силах уследить за всеми.

Сами греки не жаловались. Они ждали этой суматохи и теперь наслаждались ею. Что же до потерь – этого следовало ожидать в городе, полном иностранных военных. Они считали все расходы своим участием в общем деле. Когда австралийцам запретили покидать бараки, греки негодовали. Негодовала и миссис Бретт. В столовой она рассказала Гарриет, как ее взбудоражила встреча с мужчинами, которые вели себя «сообразно своей дикой натуре».

Они заявились в английскую чайную, где миссис Бретт пила чай со священником. Их было трое; каждый нес в руках по горшку с цветком, которые они стащили с чьих-то подоконников. Очевидно, они пили с утра, поскольку нетвердо держались на ногах, и один из них, завидев миссис Бретт, пригласил ее потанцевать. Он опасно наклонился над столиком, и священник указал ему на тот факт, что в чайной нет ни музыки, ни места для танцев. Он предложил австралийцу сесть, но тот закричал: «Заткнись, английский ты ублюдок!»

– Разумеется, я знаю, как обращаться с мужчинами в подобном состоянии, – сказала миссис Бретт. – У меня есть соответствующий опыт, и в данном случае правильнее всего не перечить им. Поговорить с ними, заинтересовать их. Поэтому я предложила ему присесть и выпить с нами прекрасного чаю.

Австралиец уселся, послушный, «как ягненочек», но, к несчастью, уронил стул, после чего стал бранить официантов за то, что ему подсунули сломанную мебель. Миссис Бретт, опасаясь неприятной сцены, попыталась втянуть его в разговор, спросив, как ему нравятся Афины. Он не знал, что такое Афины. «Ну как же, – сказала миссис Бретт, – это город, в котором мы находимся. Прекрасный, не так ли?» – «Не могу сказать, мэм, – ответил он, – я в жизни не видел городов, пока нас не привезли в Сидней, а тогда мы были все пьяны».

– И как вам подобное? Какая рассудительность и честность!

Чаю австралиец не желал, но миссис Бретт убедила его взять чашку. Тогда он объявил, что даже готов выпить эту жидкость из уважения к ней.

– Мы чудесно поболтали. Он показал мне все фото в бумажнике: маму, папу, сестру и так далее. Он, знаете ли, очень расположился ко мне. В тот вечер мне надо было дежурить в столовой, но могла ли я уйти? Это было невозможно. Каждый раз, когда я вставала, он усаживал меня обратно. «Не уходите, мэм, – говорил он, – останьтесь, поговорите со мной». Это всё было очень трогательно, но священник стал беспокоиться. Я сказала ему: «Не тревожьтесь, отец. Я хорошо понимаю мужчин. Этот бедный мальчик просто скучает по матери». А мой австралиец ответил, что, мол, вы совершенно правы, мэм, у меня и матери-то никогда не было. «Ну как же, – говорю я, – ты же мне только что показал снимок!» – «Это вторая жена старика, – ответил он, – редкая корова». Удивительный лексикон, конечно! На это я ему твердо сказала, что мне пора, но он должен прийти ко мне на следующий день выпить чаю и рассказать о своих бедах. «Как скажете, мэм», – ответил он, и я записала ему свой адрес. Вы и не представляете, как я жду его визита.

Но на следующий день австралийцев в Афинах уже не было, и новый друг миссис Бретт не пришел к ней на чай. Впоследствии стало известно, что весь батальон сочли угрозой мирной жизни Афин и отправили в лагеря на север. Греки протестовали: «Они нам понравились! Они такие человечные! Вели себя как хотели, не то что вы, англичане!»

Тем не менее веселье продолжалось. Английские военные, преодолев первоначальную неловкость, оказались не менее человечными. Уважительное отношение перенеслось и на гражданских лиц, и англичан угощали в барах и ресторанах вином, украшенным дольками яблок и апельсинов, – просто за то, что они были англичанами. Когда Гарриет ходила куда-нибудь с Чарльзом, с ней обращались с особым пиететом: она была не просто англичанкой, но спутницей английского офицера, который, по словам греков, напоминал юного Байрона.