Оливия Мэннинг – Друзья и герои (страница 24)

– Не могу. Это невозможно. Если ты нарушишь слово, данное англичанам, то можешь объясниться с нами. Иностранцы другие. Они решат, что здесь что-то не так. Они не поймут.

– Что же, ты ждешь, что я тебя пойму?

– Разумеется.

Гай воспринял этот разговор легко и тут же позабыл о разочаровании Гарриет, не придав ему никакого значения. Но для нее это была катастрофа. Она не верила, что Гай может поступить так. Она была уверена, что, поразмыслив, Гай решит перенести свой доклад и сообщит ей об этом, чтобы показать, как они важны друг для друга. Однако ничего подобного не произошло.

Шли дни. Она стала гадать, вспоминает ли он вообще об этом разговоре. Он совершенно о нем позабыл и страшно удивился, когда она в последнюю минуту вновь напомнила ему о фильме.

– Но мы же уже всё обсудили! – сказал он. – Я говорил, что мне надо пойти на встречу с учениками. Не было и речи о том, чтобы я что-то отменил. Если выбирать между фильмом и политической встречей, то надо понимать, что встреча намного важнее.

Гарриет этот выбор казался гораздо более серьезным.

– Ты же обещал, – напомнила она.

– Я сказал, что тебе надо найти другого спутника.

– Мне постоянно надо искать другого спутника! Почему? Замужем за тобой я чувствую себя вовсе не замужней. Пойми же мои чувства. Я хочу, чтобы ты пошел сегодня со мной – просто чтобы показать, что понимаешь меня. Ты же мой муж.

– «Мой муж»! – повторил он. – Беда в том, что ты слишком цепляешься за вещи. Когда помер твой котенок, ты рыдала в три ручья. Ты бы и над ребенком так не плакала!

– Что ж, это был не ребенок.

Не обращая внимания на ее слова, он продолжал:

– «Мой муж! Мой котенок! Ты обещал мне!» Что за эгоизм!

С упрямым видом он стал собирать книги, торопясь уйти, прежде чем она скажет еще что-нибудь.

Гарриет более ничего не сказала. Она подумала, что этот доклад так важен ему даже не из политических соображений. Таким образом Гай получал самое желанное для него: внимание окружающих. Он всеми силами стремился привлечь к себе людей. Читал ли он лекции или вел семинары, ставил ли пьесы или консультировал студентов – всё это давало главное: он находился в центре всеобщего внимания. Это было для него куда важнее, чем Гарриет.

Когда он ушел, на лице его была написана решимость. Гарриет злилась, но прежде всего она ощущала себя покинутой. Она долго сидела на кровати. Чувства ее были притуплены, но одиночество ощущалось остро. Упоминание котенка вновь всколыхнуло притихшее было горе. Она потеряла котенка, Сашу, веру в Гая. Вдруг силы покинули ее, она рухнула ничком и горько зарыдала.

Возможно, она и вправду могла бы попросить кого-нибудь отвести ее на показ кинофильма, но ей казалось, что таким образом она публично признает несостоятельность Гая. Ей казалось, что она станет объектом благотворительности и всеобщей жалости, пострадавшим и униженным существом. То же произошло бы и в том случае, если бы она пошла одна. Гай раньше смеялся над этим, как он выражался, гаремным комплексом: умная женщина просто не может руководствоваться подобными соображениями! Однако нечто в ее воспитании делало поход в одиночестве абсолютно невозможным.

Был вечер полнолуния. Не зная, чем заняться, она вышла из дома и, повинуясь внутренней тяге, прошла мимо зала, где должны были демонстрировать фильм. Возможно, она подспудно надеялась, что кто-то из знакомых увидит ее и уговорит присоединиться к нему; но она шагала так быстро и целеустремленно, что всякий, увидевший ее, решил бы, что она идет по делам.

Однако такой человек и вправду нашелся. У входа в зал стоял Чарльз Уорден; тоскливо глянув в ту сторону, Гарриет увидела его лицо, бледное в свете луны. Удалившись на безопасное расстояние и скрывшись в тени, она обернулась. Он разочарованно глядел ей вслед, и она разочарованно пошла дальше.

Расстройство придало ей сил, и она стала взбираться по склону холма, пока не добралась до высшей точки города, где ветхие домишки, толпившиеся среди деревьев и кустарников, образовали отдельную деревушку. Студия Алана располагалась именно здесь. Тропинка вела на пустырь на макушке холма; пройдя по ней, Гарриет обнаружила, что оказалась в совершенно заброшенной местности и всё дальше удаляется от человеческого жилья. Ее единственной спутницей была луна: она висела в небе странно низко, чуть ли не над плечом, и от вида ее белого, молчаливого лица в сизом небе становилось еще более одиноко.

Город простирался внизу и напоминал карту, нарисованную серебром. Она перешла на другую сторону холма и увидела Пирей; в этот момент раздалась сирена воздушной тревоги. На такой высоте эти истерические вопли звучали слабо и, казалось, вовсе не имели отношения к городу, который в серебристом свете напоминал игрушку из хрусталя и лунного камня.

Гарриет привычно огляделась в поисках убежища. Впереди стоял киоск, где летом продавали прохладительные напитки. Встав возле него, она увидела, как со стороны моря летят бомбардировщики. С земли начали стрелять, но самолеты продолжали свой путь. Один из них уронил звезду, которая воспарила в воздухе, нелепо и театрально. Если не обращать внимания на грохот орудий вдалеке, можно было подумать, что наблюдаешь за пантомимой. Но вдруг всё вздрогнуло от взрыва. Вспыхнул огонь.

Всё это время серебристый город бессильно лежал, словно распятая жертва. Воздушная атака была короткой. Через несколько мгновений бомбардировщики повернули обратно, сверкнули в лунном свете и исчезли. Огонь продолжал гореть и казался единственным живым существом посреди игрушечных белых домов.

Окончание воздушной тревоги всё не объявляли, и Гарриет, устав и замерзнув, снова пустилась в путь. Тропинка вывела ее к веренице домов, а когда она стала спускаться к Университетской улице, в воздухе наконец прозвучал освободительный сигнал отбоя. Навстречу ей попался Тоби Лаш, и после одиночества на вершине холма даже он показался ей другом. Она рассказала ему, где была, и он принялся кряхтеть и охать, после чего заявил:

– Ужас-то какой! Я бы и за деньги туда не пошел ночью.

– Но что же там опасного?

– Вот уж не знаю. Во всех городах есть дурные люди. Мне говорили, что не стоит ходить на Ареопаг после заката.

– Вот как!

Осознав, что по незнанию сильно рисковала, Гарриет встревожилась. Вспоминая, как выглядел пустырь в призрачном свете луны, она стала думать, что опасность кроется повсюду. Она пошла обратно в гостиницу, радуясь, что благополучно пережила самую долгую и самую одинокую прогулку в своей жизни.

11

В честь взятия Воскопои[34] колокола зазвонили вновь. Звонили они и в честь Конисполя[35]. А в первый день декабря, пока на Афины сыпался дождь, они звонили в честь великой победы в Поградце[36]. Битва за него длилась семь дней и сопровождалась непрекращающейся снежной бурей. Старый портье, поджидавший постояльцев с новостями в вестибюле, воспроизвел битву в лицах. Он проковылял, демонстрируя, как итальянцев ослепил снег, после чего выпрямился и с решительным лицом продемонстрировал, как Тиносская Богородица даровала грекам чудесное прозрение.

– Но почему Тиносская Богородица? – спросил кто-то.

Дело в том, объяснил портье, что его жена, родом с острова Тинос, всего за два дня до битвы послала их сыну Тиносскую икону Богородицы.

Одна победа следовала за другой. Когда колокола начинали звонить, незнакомцы с хохотом говорили друг другу: «Еще один!» Афиняне танцевали на улицах. Старики плясали, словно мальчишки, а женщины аплодировали. Поговаривали, что греки взяли в плен половину армии Муссолини, а военная техника, которую они захватили, изменит весь мир.

Когда кто-нибудь входил в кафе и выкрикивал неизвестный ранее город, не было нужды спрашивать, о чем речь. Это означало очередную победу. Вскоре все запоминали это название и повторяли его повсюду: оно становилось самым часто употребимым словом в Афинах. На следующий день этот город становился вчерашней победой, и на смену ему приходил другой.

После Поградца взяли гору Островица, затем настал черед Пермети, Саранды, Гирокастры и Дельвины[37]. Эвзоны[38] во время метели захватили окрестности Охрида. Атака длилась четыре часа, и гречанки, сопровождавшие своих мужчин, босиком взбирались по горному склону, чтобы доставить им еду и боеприпасы.

Колокола звонили в честь каждой победы. «Ну что на этот раз?» – радостно спрашивали люди. Греки захватили маленький город, который никому не удавалось найти на карте. Затем последовала пауза. Греки взяли всю албанскую границу и, не будучи готовы к такому успеху, обогнали свои же отряды обеспечения. Это был большой успех. К такому следовало относиться серьезно.

В тот день, когда пришли вести о взятии Саранды, – это было важное достижение, поскольку грекам необходим был порт, через который можно было бы получать снабжение, – Гай рано вернулся на обед. Кто-то из учеников упомянул, что назначили нового директора. Школа должна была снова открыться. Ученики уже устали бегать от одного дома к другому и послали одного из своей среды сообщить Гаю: «Мы очень благодарны вам, сэр, но теперь нам надо вернуться к занятиям. У нас уже не осталось комнат, где можно было бы проводить занятия. Наши родители велят нам вернуться в школу, потому что там есть место».