Оливия Кросс – Восемь минут демократии (страница 3)
— «Кислородный Б», — сказала в плечевой микрофон, не повышая голоса. — Доклад по «B-3». Температура на шкафу «B-3» — выше нормы. Ток по «стеку» — пилообразный. Влажность просела. «Озон» — в воздухе.
— Принято, — отозвался «безопасность», голос низкий, собранный. — Иду к восточному входу. Инженер по кислороду — на месте. Орлов — ведёт смену.
Имя «Орлов» мелькнуло в строке её экрана ещё в узле связи. Теперь оно звучало человеческим голосом.
Орлов стоял у открытого шкафа «B-3» в сером комбинезоне, с закатанными рукавами по локоть, как многие здесь делали не по уставу, а «чтобы не цеплять». На левой перчатке — узкая белая лента пластыря на среднем пальце. Левой он удерживал крышку шкафа на одном шарнире, правой — держал тестер. На лице — спокойное раздражение: то, которое бывает, когда оборудование «не так», но не «горит». Над его плечом висела табличка «высокое — не лезь без ключа», и он «не лез», щупал там, где дозволено.
— Не трогайте силовой, — сказала на расстоянии, чтобы не давать ему вздрагивать прямо в шкафу.
— И не трогаю, — ответил он не оборачиваясь. Голос у него был такой, какой обычно бывает у людей, которые вообще-то разговаривать не любят, но умеют коротко. — «Стек B» шалит. Пилообразная на токе. Такое ощущение, что «заводит» сам себя. Тепло — здесь, — постучал костяшкой по рёбрам шкафа. — Вентиль «С-2» сегодня вёл себя громче. Озон — «есть». Безопасник — Карташов — появился со стороны восточного входа быстро, как будто был рядом. Он был из тех, кого многие на станции называли «приметой регламента»: рост средний, движется экономно, всё на своём месте. Он не «начальник безопасности», а офицер службы — главнее не должность, а привычка перечислять пункты. И он перечислял:
— «Кислородный»: пункт «два-три»: при локальной аномалии в электронике — изолировать участок, открыть байпас на соседнюю ветку. Пункт «два-четыре»: до изоляции — не трогать силовой. Пункт «три-ноль»: «перемычку» — только по команде. Пункт «семь-один»: предупреждение персонала о повышенном содержании «О₂» у линии «B».
— Изолируем, — кивнула она. — Орлов, «байпас» на «А-ветку»?
— На «А» — тянет, — ответил он, уже перехватывая рукой рукоятку. — По допуску. Плавно переведу, чтобы «не плюнуло».
Он не комментировал её присутствие. Здесь не было места ритуалам «вы — председатель». В «кислородном» характерам проще выжить, когда все «без титулов»: проще выделять главное — что куда «тянет» и где может «плюнуть».
Внутренний пульт, на который она оставила открытый «живой» экран, показал крошечный ступенчатый провал в общей линии O₂-потока и одновременно — мягкий рост по «А-ветке». Хорошая, честная картинка.
— «Термопара» на «B-3» всё ещё горячая, — отметила она. — «Озон» держится.
— Видно, — Карташов сделал шаг ближе к Орлову, не мешая, и проверил датчик на стене. — «Восемь частей на миллион» — выше фона. Вентиляторы на сверхнизком, как положено. Искры — не устраивать. Напоминание.
Они все знали, что кислород «сам не горит», но всё остальное «горит» в нём слишком охотно. Эта фраза повторяется чаще, чем хочется, и от частоты не тупеет. В такие минуты хочется думать не о метафорах, а о том, чтобы ни у кого в кармане не было ничего, что любит искрить.
На соседней стене запищал тот самый «кислородный». Писк изменил тон — чуть выше, чуть «тоньше». На пульте вблизи шкала влажности просела на ещё одну десятую. Экран отметил: «локальное иссушение».
— Орлов, «стек» просит «воды», — бросила она. — Не знаю, как сказать это красивей. «Влажность» — в просадку.
— Знаю, — он кивнул, не оборачиваясь. — Мембрана «высохла». «Накормлю».
Он протянул руку правее, снял кожух с трубки, проверил её пальцем — тот принял на себя след тёплого сухого воздуха. Свет внутри шкафа моргал из-за мелкой «короны» на контакте — слышно было не ушами, а кожей: невидимое «щекотание» воздуха. Он затянул винт, который обязан был быть затянут и без него. Корона ушла. Воздух «успокоился». Запах озона стал менее навязчивым.
— «Стек» — ровнее, — отметила она, глядя на график.
— Было бы странно, если бы нет, — пробормотал Орлов. Это была его версия «шутки» — на полтона в сторону от раздражения. — «B-3» всё равно горячим остаётся.
Она посмотрела на силовой шкаф. Термокамера показывала «жёлтое пятно» на ребре, будто кто-то приложил к нему грелку. «Грелки» в «кислородном» не нужны. Она не отодвинула Орлова, не сунула своих рук туда, где работают его. Здесь не показывают «я главнее». Здесь говорят:
— Изолируем «B-3» по схеме. «Откат» до «нулевой» — в ручном. Не ждём автоматики.
— Не ждём, — повторил Карташов. И по интонации стало ясно, что он в этой комнате — не «надзиратель», а «второй номер». У каждой профессии есть свой театр. В «кислородном» театр — из трёх слов: «видно», «делаем», «держится».
Они шагнули синхронно. Она стояла в полуметре от Орлова, слева — чтобы видеть экран, а не его затылок. Правой рукой касалась кромки пульта — не для «опоры», для ориентира: «горизонт — здесь». В таких комнатах это важно. Она уже давно жила так: горизонт — не «внизу/вверху», а «в руке». Научилась там, где это стоило меньше, чем здесь. Теперь — стоило всё.
Орлов вывел «байпас», сделал «полшага» по натягу, тихо, без рывков. График на её экране ушёл в горизонтальную скуку. Это был лучший вид для таких линий.
— «Прохладнее», — сказал он тихо. — «B-3» — всё равно «в горку».
— «В горку» — это на сколько? — спросила сухо, без «а вдруг». В таких вопросах тон и есть «безопасность».
— На градус-полтора, — ответил он. — «Дадим постоять» — «уйдёт».
Тот же «кислородный» снова пискнул. Не «высоко» теперь — тон стал «ниже», и от этого звук казался опаснее. На экране побежали новые строки: «флуктуация в O₂–буфере: ±0.7%». «Границы — белые», но белые — это не «зелёные».
— «Флуктуация» фиксирована, — произнесла она в плечо микрофону для протокола. — «Основание к уведомлению куратора по Ст.14» — есть.
Карташов кивнул, как будто вынул эту фразу из своего кармана заранее:
— Устав Колоний, статья четырнадцатая: «В случае телеметрической аномалии систем жизнеобеспечения куратор вправе ввести read-only режим на 72 часа до выяснения причин». Вы обязаны уведомить. Я — оформить протокол.
Он не радовался, не печалился. Он говорил, как механик, который перечисляет, какие болты надо затянуть, если течёт. Это было важнее любого «ах».
— Уведомлю, — сказала она. — Но сначала — «закроем тут».
Орлов тихо ругнулся — человечески, без театра. Из-под его правого локтя тонкой ниткой выскочила синяя искра — корона вернулась на соседнем контакте, где никто не ждал её прямо сейчас. Он дёрнул щуп прочь раньше, чем искра успела стать «чем-то ещё». Озон снова ударил в нос. Она на полсекунды почувствовала тот самый «сладкий металл» у корня языка, от которого люди всегда морщатся.
— «Не трогай», — сказал Карташов сухо, — «я» — замыкаю.
— «Замыкай», — согласился Орлов и на шаг отступил, чтобы дать ему место.
Карташов щёлкнул изоляционным ключом на нижней планке шкафа — один, второй, третий. Голос «охранной» в боковом динамике отметил: «B-3 — локально изолирован». Термокамера на мониторе послушно нарисовала «жёлтое» выключенным. Запах озона стал медленнее. Она перевела дыхание.
— «Буфер» — успокоился, — произнесла, глядя на график O₂. — «Флуктуация» — спала до ±0.2.
— «Деревом» станет через пять минут, — буркнул Орлов, — «сопли» оставит — потом вытрем.
Он не умел говорить «красиво», но умел говорить так, чтобы все поняли, что работа не окончена, даже когда шум пропал.
Она шагнула к стенному терминалу и открыла «служебный — уведомления». Там — выверенная форма, которую они писали год назад, когда обсуждали «если — то». Графы: «система», «тип аномалии», «границы», «риски», «действия предприняты», «рекомендация». Внизу — выцветшей серостью «по Ст.14: да/нет». Она поставила галочку «да». Это не было её «хо́чу». Это был регламент. Иногда регламент — лучшая форма защиты от себя.
— «Описание» — «флуктуация буфера ±0.7, просадка влажности, корона на B-3, локальная изоляция, перевод на А-ветку, запах озона, температурная аномалия шкафа», — продиктовала вслух, чтобы «безопасность» слышала и записывала свой протокол. — «Риск» — «локальный, потенциальная детонация в случае искры при высоком O₂». «Действия» — «изолировано, байпас, контроль, термокамера, вентиляция — как по уставу».
— «По Ст.14» — «основание есть», — подтвердил Карташов. — «Рекомендация» — «уведомить куратора и подготовить код «read-only» в «холодном» режиме». «Вводить» — не мы, «вводить» — по решению.
Слово «решение» повисло в воздухе сухим гвоздём. В этой комнате его не забьёшь. Здесь — закручивают. Она отправила уведомление. Система молча приняла его, как касса принимает купюру, не проверяя, кто её дал.
На повороте к «буферной» — снова писк: теперь уже «вода», тон ниже, длиннее. Орлов на этот раз выругался громче:
— «Да что ж ты…» — и тут же взял себя в руки. — «Вода» — «на входе» шумит. «Клапан V-12» — дергается.
— Не «гоните», — Карташов поднял ладонь, как гаишник. — Всё по траектории. «V-12» — под замок, «V-11» — открой.
Орлов сделал так, как сказали. Клапан послушно перестал «зудеть». Вода пошла «ровно». На графике влажности — зелёное. «Стек» перестал молоть «пилообразную». Термокамера показала, как цвет «жёлтый» на «B-3» с позором убегает в тёплую «оранжевую», а потом — в нормальную «серую». Озон ещё жил, но уже не как «обитатель», а как «гость».