Оливия Кросс – Восемь минут демократии (страница 2)
Таймер — «03:30».
Она коснулась часов ещё раз. Ремешок скрипнул тихо, как кожаный ремешок может скрипнуть только в идеально сухом воздухе — звук, который кажется придуманным звуковым дизайнером для рекламы. Её отец говорил «время — это то, что ты держишь, когда ничего не держишь». Глупость, конечно. Реальности всё равно, что ты держишь. Но держать часы — было тем, что она умела.
— Проверка реплик, — подсказала операторка. — «Референдум начнётся через…» — продолжила та, на автомате.
— Референдум начнётся через три минуты, — произнесла она в микрофон, и лампа «мик» моргнула. Голос упал в множество труб, распался на цифры, шифры и пакеты, побежал по волокнам как стая маленьких зверьков. Она чувствовала себя собой: человеком, который в нужное время говорит «три минуты». Иногда это — вся власть, которую ты получаешь.
«Совет экипажа: подключение: 10/10». Внизу — «председатель: подключён». Она не смотрела на фамилии. Знала, кому надо будет смотреть в глаза потом. Таймер — «02:59».
Слева мелькнуло «Орлов: дыхательная автоматика — предаварийная замена фильтра — отложено». Она подняла бровь. Мелькнула мысль «почему отложено?», но таймер ударил «02:45». Секунда на мысль — слишком дорого. «Поговорим после». Она вернула взгляд на главный монитор. На макете тень Фобоса кралась через схему как маленький злой котёнок. Красиво. Бесполезно.
— Откройте предварительное объявление, — сказала она.
Автоматический голос системы — тот самый пустой, который никому не нравится, но который никто не хочет «очеловечивать» — произнёс: «Внимание. Референдум. Подтвердите личность». Рядом с её датчиком зажёгся зелёный огонёк; на экранах куполов — тоже. Где-то кто-то наверняка ругнулся, где-то уронили ложку, где-то «пап, ты голосуешь?» — всё это происходило за стеклом и за метрами кабеля. Она не слышала, но знала. Голоса людей реальный мир не оглушают — они его определяют.
Таймер — «01:59».
Она поймала взгляд своей стажёрки — той самой, что несла термобумагу. Та тоже посмотрела на часы — электронные, без души, но честные. И незаметно для всех вздохнула — так, будто не хотела показывать, что умеет волноваться. Она кивнула ей — нет, не «давай», просто «вижу тебя». В таких кивках иногда держатся люди. Она вспомнила этот кивок через день, когда в медсекторе к ней придёт женщина и скажет: «я выключила камеру до результата», а её самой эхом отзовётся: «вижу».
Таймер — «01:30».
Она усилила громкость внутреннего канала и чуть убавила внешний шум. Это было как закрутить один вентиль и открыть другой. В ухе стало тише; цифры, наоборот, как будто стали громче. Она услышала своё дыхание и подумала — «слишком громко». Это был хороший знак: когда слышишь своё дыхание — ещё контролируешь его. Она положила руку на пульт не так, как в кино — пальцы на кнопках, — а как в жизни: ладонь на стол, пальцы согнуты, большой палец касается ремешка часов.
— «Окно одна», — сказал парень у соседнего пульта. Его голос оказался вдруг слишком молодым. В такие минуты всегда замечаешь детские нотки у людей, про которых думал, что они старше. Это ни плохо, ни хорошо. Это — мир.
— «Окно одна», — повторила она. — Эфир — через тридцать.
На втором мониторе мелькнула сухая строка «юридический контроль: Ст.14 — в силе». Она знала этот текст наизусть, и знала, что в третьей главе она напечатает его на термобумаге и обожжёт пальцы о тёплую ленту, потому что текст исчезнет через час. Пока — это было просто напоминание: рядом с их «демократией» одномоментно всегда живёт «блокировка на 72 часа — read-only». Эти два зверя — в одном вольере. Они это знали заранее. Это не повод не кормить ни одного из них сегодня.
Таймер — «00:30».
Она почувствовала, как маленькая мышца в левой щеке просится в движение. Запретила ей. Пальцы на столе стали слегка потеть — не потому что жарко, а потому что кожа иногда назначает свои регламенты. Ремешок часов впился в кожу на долю — не больно — «держишься?» — «держусь».
— Эфир, — сказала она в микрофон, не прибавляя пафоса. — Референдум. Узел три. В эфире. Подтверждайте.
Автомат сказал «внимание-начисление», как и положено. Где-то в куполах люди стали прикладывать пальцы, смотреть в камеры, называть свои имена. Голос системы отбивал «голос принят», «голос принят», «голос принят», монотонно и честно. Её работа сейчас была — держать линию. Следить, чтобы пакеты дошли, чтобы ничего не сгорело, чтобы одно «голос принят» не потерялось в трубах и не превратилось в «голос потерян». Окно шло.
Таймер — «00:15».
«Тень Фобоса» подошла к центру макета. Кто-то на заднем пульте тихо сказал «сейчас». Он не о тенях, конечно. Он о том, что маленькая часть этого мира зависит от того, как она нажмёт кнопку «подтвердить окно продлено на резервную минуту» — можно ли будет ещё немного. Она не нажала. «Регламент — не просить, если не горит». «Горит» — другое. Пока — нет.
Таймер — «00:08».
Она снова посмотрела на часы отца — привычка, от которой мало смысла, кроме этого прикосновения к стеклу. Тики были такими же, как всегда. Земное время жило своей жизнью, не зная, что у неё в ушах робот произносит «голос принят» уже сотый раз, а над головой антенна DSN собирает их цифры, как старые женщины собирают ягоды в ведро, которое всё время падает. Она плавно опустила ладонь на стол и ровно так же плавно подняла глаз на экран, где «окно: 00:05».
— Последние пакеты, — сказала она. — Готовимся к тишине.
Это «тишина» было другим, чем в обычные ночи. Это была не «тишина, которую ты выбрал», а «которая выбрала тебя». Но такая уж их работа — знать, почему молчишь, и назвать это «геометрия».
Таймер — «00:00».
И цифры погасли. На экране «видимость DSN» их линия ушла в серую пустоту. На макете полоска тени пробежала через фермы куполов и исчезла за краем. Голос системы ещё пару секунд говорил «голос принят», по инерции, добивая последние отчеты, которые ворвались в окно в последнюю секунду. Потом — сказал «режим ожидания». В узле стало слышно вентиляторы — так, будто кто-то прибавил громкость. Операторка за спиной тихо шевельнула бумагой. Парень у пульта откинулся на спинку стула и досчитал до трёх вслух — как у договорённости «мы не прыгаем сразу».
Она перевела дух. «Окно восемь» отработали по регламенту. Дальше — будут инциденты и статьи, голоса и неблагодарности, матери с их словами и останавливающиеся часы. Это позже. Сейчас — факт: маленький восьмиминутный мостик между ними и миром был перекинут, и люди по нему прошли. Она посмотрела на отцовские часы. Те тикали, как всегда. И от этого всё вдруг стало проще: вещи, которые делают то, что должны. На десять минут — этого хватало, чтобы жить. Потом — снова работа.
Глава 2. «Аномалия»
Когда цифры «окна» погасли и узел связи вернулся к своему обычному гулу, она сняла гарнитуру, провела ладонью по краю стола, будто проверяя, не осталось ли на поверхности того, что не положено бросать. На экране «видимости DSN» их линия ушла в серую пустоту — следующая видимость через четырнадцать часов. Хорошо, когда тишина имеет геометрию: легче жить, когда знаешь, почему не слышишь.
Первый писк пришёл не из канала «референдум», а из служебного ряда слева — короткий, настойчивый, тот самый, который все на станции называют «кислородным». Он не похож ни на один другой: чуть выше по тону, чем «вода», чуть «слаще», чем «энергия». Эти детали знают все, кто хоть раз ночевал рядом с мониторами — так проще различать, чем вчитываться в строки. На экране «O₂-производство» вспыхнул жёлтый — не красный, не «горит всё», а «смотри сюда».
— Кислородный, — сказал парень у соседнего пульта, не то ей, не то себе.
— Вижу, — ответила она и включила внутреннюю трансляцию на «Кислородный цех — Б». Канал щёлкнул в ухо сухо, без знакомых голосов, только фон — вентиляторы и тот лёгкий свист, который бывает у узких трубопроводов.
Открыла эшелон: «O₂—цех». В строках побежали цифры, пока ещё ровные: давление в буферном баке — в допуске, температура ячеек электролизёра — по краю, ток по «стеку B» — с пилообразной пилой, какая не должна тут быть, влажность — просела на долю процента. Тепловой сенсор на силовом шкафу «B-3» отмечал горячее пятно, которое тут не должно жить. Кусок экрана «тревоги» мигнул: «флуктуация — нестабильная — источник не определён — рекомендация: локальная изоляция, проверка силового ввода».
Она уже вставала.
— Я в «кислородный», — сказала операторке за спиной. — Соедините «внутренний» на мой браслет. Пусть «безопасность» подойдёт к восточному входу.
— Принято, — ответила та. — «Безопасность» на связи.
В коридоре воздух был всё тот же — честно сухой, вылизанный фильтрами до стерильности. На стеклянных вставках — две привычные наклейки: «O₂ — опасно, не искрить» и «высокое напряжение — закрывать щитки». Это не для «детей», это для уставших взрослых, которые однажды решат, что «и так знаю». Под ногами на пороге «кислородного» — жёлтая шершавость, предписывающая остановить шаг и вспомнить, в какую комнату входишь. Она и без шершавости знала.
Запах ударил через секунду после того, как автомат открыл створку: не «пахнет кислородом» — кислород ничем не пахнет. Пахло озоном — лёгким сладковатым металлом, как от нового ксерокса, только теплее. Пахло так, будто в помещении кто-то чиркнул невидимой искрой и оставил этот след в воздухе. На языке — суховатая горечь, которая бывает при КЗ, несмотря на фильтры.