Оливия Кросс – Обратная сторона (страница 2)

Она шагнула через порог.

Глава 2. Протокол

Зал допросов оказался меньше, чем представлялся внизу.

Не высокий сводчатый собор, где звук летит под потолок и падает обратно, а прямоугольная комната со слишком низкими балками, от которых пахло старым дымом. Стены — те же камни, что в тюрьме, только чище: здесь чаще мыли. Пол — гладко стёртые плиты, без соломы, без тряпок, без следов жизни. Вдоль одной стены — тяжёлый стол, похожий на алтарь, но без священности: лишь доски, скреплённые железом. Над столом — распятие, не слишком большое, но достаточно, чтобы взгляд сам туда поднимался.

За столом сидели двое писцов и инквизитор.

Писцы — серые, незапоминающиеся: одинаковые тёмные одежды, ссутуленные спины, руки, постоянно занятые пером. Они были частью мебели, как стулья и стол.

Инквизитор — напротив. Лет сорока, может, больше. Не старик, но и не юный фанатик. Лицо тонкое, с выступающим костистым носом, глаза блеклые, будто выцвели от чтения. На висках — немного седины. Впечатление ломало одно: руки. Широкие, крепкие, с заметными жилами, с крупными пальцами, которые не вязались с миром пергаментов и книг.

Он не сразу поднял взгляд. Сначала дал ей время войти. В этот промежуток Аньес успела заметить ещё несколько деталей: скамью посередине зала, без спинки; крючки на стене, на которых сейчас ничего не висело, но их присутствие само по себе напоминало о том, что иногда здесь бывает иное «расспрашивание»; кувшин с водой на краю стола, до половины пустой.

— Стань там, — кивнул стражник на место напротив стола, чуть в стороне от скамьи.

Камень под ногами был холодным. Аньес подошла и остановилась, стараясь не смотреть сразу на инквизитора. Взгляд зацепился за распятие. Лицо Того, кто там, было написано слишком правильно, слишком красиво — ни крови, ни пота, ни перекошенных от боли черт. Красиво приглаженная смерть.

— Имя, — произнёс один из писцов, не поднимая головы.

— Аньес, — ответила.

— Громче, — попросил другой.

— Аньес, — повторила, усиливая голос, так, чтобы его нельзя было списать на робость.

Стражник отступил к двери, теперь он был её спиной, а не стеной.

Инквизитор наконец поднял глаза. Взгляд его был не пронзительным, не жёстким — изучающим. Точно так же, наверное, он смотрел на старый манускрипт: от края к центру, по строкам.

— Аньес, — медленно повторил он, будто примеряя имя к своим губам. — Дочь…?

— Никого, — ответила. — Родителей уже нет. Мужа не было. Детей тоже.

Писцы торопливо шуршали перьями, достраивая к «никого» длинный ряд необходимых слов: «сирота», «не замужем», «бездетна».

Инквизитор чуть склонил голову набок.

— Никого, — переспросил он, но уже с другим оттенком. — Значит, никто не придёт просить за тебя.

Тон был ровным, не издёвка. Констатация.

— Если кто и придёт, — пожала она плечами, — то не по крови.

Слова звучали почти дерзко, но в середине этой фразы жило нечто, чего она сама не ожидала: гордость тем, что о ней будут ходатайствовать «по духу», не по родству.

Уголок губ инквизитора дрогнул — то ли от улыбки, то ли от раздражения.

— Мы здесь, — сказал он, — не для того, чтобы мерить, кто больше за кого просит. Здесь — для истины.

«Здесь — для протокола», — автоматически поправилось внутри, но вслух она этого не произнесла.

Он поднял со стола тонкий лист пергамента, уже частично исписанный. Взгляд пробежал по строкам.

— Итак, — начал, — Аньес, проживавшая в доме таком-то, состоявшая в связи с людьми, состоящими под подозрением в ереси…

Каждое слово казалось уже прожитым без неё. Как будто её жизнь давно была записана, и сейчас он просто читает вслух текст, который время от времени нужно подтвердить.

— …присутствовала на собраниях, где произносились речи, противные святой Церкви, и сама, как сказано, изрекала вещи, ставящие под сомнение её учение.

«Как сказано». Кем сказано? Кем записано? Она поймала себя на том, что больше интересуется этим, чем содержанием обвинений.

— Тебе понятно, в чём тебя обвиняют? — спросил он.

— В том, что я слушала и говорила, — ответила просто.

Инквизитор приподнял бровь.

— Это звучит слишком обобщённо, — заметил. — Многие слушают и говорят, и никто их не судит. Слушать — кого? Говорить — что?

— Слушать — Слово, — сказала Аньес. — Говорить — о нём.

Слишком красиво. Слишком готово. Она сама услышала в своей фразе отработанный ритм проповеди и внутренне поморщилась — но отыграть назад уже было нельзя.

— Слово… — повторил он, откинувшись на спинку стула. — Вот что интересно, дочь: каждый, кто здесь оказывается, считает, что слушал и говорил именно Слово. Все уверены, что именно их ухо настроено на истину.

— А ваше нет? — вырвалось.

Это был почти автоматический выпад. Так отвечают, когда кто-то подменяет общую форму своим содержанием.

Писцы чуть замерли, перья зависли над пергаментом. Стражник у двери кашлянул, будто напоминая: здесь принято другое.

Инквизитор не рассердился. Наоборот, в глазах его мелькнул короткий огонёк — интереса, не гнева.

— Моё ухо, — ответил он после паузы, — обязано служить не мне. А тебе — кто велел слушать?

«Он сам», — сразу подсказала привычная фраза. Но язык споткнулся.

Сказать «Он» — значило бы встать на путь, по которому уже шли сотни: «Господь сказал мне», «Святой Дух вложил», «Голос свыше натолкнул». Эти формулы разбивались о камень его лица, как волны о причал.

И всё же, промедлив, она сказала:

— Я слышала его голос в словах тех, кого вы называете еретиками.

Инквизитор кивнул. В этих словах не было для него ничего нового. Та же фраза, с небольшими вариациями, наверняка звучала здесь много раз.

— Вот мы и подошли к тому, что нас интересует, — произнёс он, слегка наклоняясь вперёд. — Ты утверждаешь, что слышала голос Господа там, где Церковь говорит: «опасность». Значит, считаешь, что твой слух чище, чем её.

Он сказал «чище» таким тоном, что внутри что-то болезненно откликнулось. Она действительно так считала — и наслаждалась этим.

Аньес почувствовала, как тепло поднимается к лицу. Щёки, наверное, покраснели.

— Я считаю, — медленно произнесла, — что Церковь иногда путает собственный страх с голосом Божьим.

Слова, многократно обдуманные в голове, сейчас прозвучали громче, чем хотелось. В тишине зала они повисли тяжёлой гирей.

Писцы вжались в свои рукописи. Один из них даже перехватил перо иначе, как меч. Стражник на секунду подался вперёд, но взгляд инквизитора, короткий, острый, остановил его.

— Запишите, — спокойно сказал тот, даже не оглядевшись. — «Утверждает, что Церковь путает страх с голосом Божьим».

Шуршание пера стало гуще, яростнее.

— Хорошо, — мягко добавил он, вернувшись к ней. — Это достойное обвинение. С ним можно работать.

Внутри неожиданно вспыхнуло удовлетворение. «Достойное». То есть не мелкая придирка, а серьёзный спор. Тяга к тому, чтобы суд был «по-крупному», а не из-за бытовых мелочей, подняла голову.

Он продолжил:

— Теперь давай сделаем так. Я буду задавать вопросы. Ты будешь отвечать. Но отвечать честно. Не как на исповеди, где иногда хочется казаться святее. А как перед тем, кого ты называешь своим Господом. Сможешь?

— Смогу, — ответила, не задумываясь.

— Тогда садись, — указал он на скамью посередине.

Сесть — уже уступка. Стоя легче держать позу. Сидя спина непроизвольно расслабляется, голова может опуститься. Скамья была жёсткой, холодной, слишком низкой: колени поднимались выше, чем привычно, словно подталкивая к позе молящегося.

Она присела. Ноги чуть разъехались по гладкому камню, пришлось крепче упереться пятками.