Оливия Кросс – Алые лепестки (страница 2)

Я сказала вслух, что костёр хотя бы честнее людей, потому что он показывает, сколько у него осталось сил, и никто не ждёт от него большего, чем он может дать; он усмехнулся, спросил, не слишком ли я драматизирую, и напомнил, что люди тоже бывают честными, особенно когда им нечего терять; я парировала, что он – последнее существо, которому можно доверять такие заявления, и добавила, что его честность, если и существует, то наверняка прячется под семью слоями сарказма и ещё парой ледяных стен; он пожал плечами, будто ему доставляло удовольствие наблюдать, как я злюсь, и в этом молчаливом жесте было что-то упрямо вызывающее.

Ночь сгущалась, и тени вокруг костра становились всё гуще, переплетаясь, словно кто-то плёл из них узор, невидимый глазу, но ощутимый кожей; казалось, что тьма прислушивается к каждому слову, ждёт, когда между нами выпадет пауза, чтобы заполнить её собственным эхом, и от этой мысли становилось неловко; я вспомнила один вечер в детстве, когда осталась дома одна и свеча, догорев до конца, погасла, оставив меня в полной темноте, и тогда мне казалось, что сама тьма смотрит на меня, и что каждое движение, каждый вздох может стать её добычей – то же ощущение возвращалось сейчас, хотя рядом сидел тот, кого сама тьма считала своим союзником.

Я поймала себя на том, что слежу за его руками: длинные пальцы спокойно лежали на колене, но время от времени двигались, будто он что-то считал или перебирал невидимые струны, и в этих движениях было странное напряжение, словно он держал под контролем не только себя, но и пространство вокруг; я подумала, что именно в этом заключается его сила – в умении управлять молчанием, жестами, даже пустотой, превращая всё это в оружие; и от этого становилось одновременно безопасно и страшно, ведь когда рядом с тобой кто-то такой, никогда не знаешь, какая именно его сторона проявится в следующую секунду.

Огонь потрескивал, и я невольно закрыла глаза, позволяя себе почувствовать хоть на миг иллюзию покоя; в памяти всплыла картина: мама поёт тихую песню, я лежу под одеялом, а за окном завывает ветер, и кажется, что весь мир хочет пробраться внутрь, но её голос держит его на расстоянии; этот образ согрел сильнее костра, и я поняла, что даже самые далёкие воспоминания могут возвращаться тогда, когда меньше всего ожидаешь, чтобы напомнить: у тепла есть не только источник во внешнем мире, но и внутри самого человека, и если его не отпускать, то, возможно, можно прожить даже самую длинную ночь.

Когда я открыла глаза, он смотрел прямо на меня, и в его взгляде не было привычной иронии – только что-то тяжёлое, почти нежное, но слишком суровое, чтобы признать это вслух; я усмехнулась, спросила, не собирается ли он наконец произнести что-то умное, и он сказал, что иногда молчание важнее слов, потому что слова слишком легко обмануть; я возразила, что молчание – это тоже ложь, только более коварная, и он тихо рассмеялся, словно я произнесла именно то, что он хотел услышать; этот смех отозвался во мне неожиданным теплом, но я быстро спрятала его за новой колкой репликой.

Тепло костра постепенно пробиралось к коже, но в душе всё равно оставалась пустота, которую не мог заполнить даже огонь; я пыталась представить, что будет дальше, какие города ждут нас впереди, какие тайны откроются в древних залах, и понимала, что любое тепло здесь – временно, любая радость – на миг, а за ней обязательно придёт холод, и только способность смеяться над ним и спорить с теми, кто рядом, делает дорогу сносной; и в этом странном балансе между болью и иронией вдруг появлялась слабая надежда, что, может быть, даже самый суровый холод можно обмануть хотя бы на одно дыхание.

Он снова бросил в огонь ветку и сказал, что я слишком много думаю, а это портит настроение всем окружающим; я ответила, что у меня нет обязанности радовать его настроение, и что, возможно, именно его угрюмость заражает пространство; он усмехнулся и сказал, что, возможно, мне стоит попробовать хотя бы раз помолчать и насладиться моментом; я парировала, что если я замолчу, то он, скорее всего, тоже, и тогда мы оба просто превратимся в каменные изваяния вокруг костра, и, честно говоря, в этой перспективе было что-то пугающе знакомое.

Ветер усилился, и огонь затрепетал, но всё же устоял, словно доказал нам обоим, что даже хрупкое тепло может держаться дольше, чем кажется; я посмотрела на его лицо в отблесках пламени и вдруг ощутила, что между нами что-то меняется: больше не было той явной стены, хотя сарказм и ирония по-прежнему служили щитом, и в этом огне я увидела не только отражение его глаз, но и собственный страх, который не позволял признать простую истину – что, возможно, именно такие мгновения делают дорогу терпимой, именно такие разговоры и перепалки не дают окончательно замёрзнуть.

Я подтянула колени к груди, обняла их руками и почувствовала, как тепло задержалось внутри чуть дольше, чем прежде; ночь всё ещё оставалась холодной, но костёр доказал, что даже в самом суровом мире есть место для искры, которая отказывается гаснуть; и я подумала, что, может быть, всё наше путешествие именно об этом – о том, чтобы находить такие короткие мгновения тепла и держаться за них, даже когда они кажутся слишком малыми, чтобы иметь значение; в конце концов, именно такие искры однажды могут сложиться в пламя, которое согреет не только тела, но и сердца.

Глава 3. Тени прошлого

Снег ложился на плечи так спокойно, словно весь этот мир давал понять, что устал от шумных голосов и резких движений, и теперь хочет накрыть всё ровным белым покрывалом, чтобы никто не заметил трещин в камне и шрамов на земле. Шаги тонули в сугробах, и каждый новый звук казался слишком громким, слишком неуместным в этой тишине, которая будто пришла из прошлого и принесла с собой не только холод, но и память. Я всматривалась в линии заснеженных руин, которые выглядели так, словно время давно перестало о них заботиться, и ловила странное чувство: будто эти стены помнили гораздо больше, чем я когда-либо могла себе позволить.

Мастер Теней шагал рядом с ленивой неторопливостью, будто сам снег обязан был раздвигаться перед ним. Его плащ собирал снежинки, превращая их в тонкий иней, и в этом было что-то раздражающе красивое, как если бы сама зима решила выбрать себе любимца. Я пробормотала, что только ему могло прийти в голову устроить прогулку в развалинах, где каждое эхо напоминает о том, что однажды здесь жили, смеялись и умирали люди. Он усмехнулся и заметил, что прошлое – лучший собеседник, потому что никогда не перебивает и всегда слушает молча, чего явно недоставало мне.

Я ответила, что прошлое слишком часто лжёт, ведь оно всегда подстраивается под то, кто на него смотрит, и человек видит не то, что было, а то, что хотел бы вспоминать. Он усмехнулся шире, сказал, что мои слова звучат как оправдание для собственной забывчивости, и спросил, не боюсь ли я встретить здесь собственные тени. Я пожала плечами, хотя сердце кольнуло: в этих руинах и правда было что-то тревожно-знакомое, словно я уже ходила здесь раньше, только в другой жизни. Воспоминание о старом доме, где стены были холодными даже летом, вынырнуло неожиданно и заставило замедлить шаг.

Я вспомнила, как в детстве на стене моей комнаты был рисунок – тень ветвей, что скользила по штукатурке от фонаря на улице, и по ночам мне казалось, что эти ветви шевелятся сами собой, тянутся ко мне. Сейчас руины вызывали то же ощущение: будто камни и снег следят за каждым движением. Мастер Теней, заметив мою заминку, ехидно спросил, не собираюсь ли я замереть тут навсегда в позе испуганной статуи. Я бросила в ответ, что если уж кто-то здесь напоминает камень, то это точно он, и добавила, что мне остаётся только молиться, чтобы однажды его улыбка тоже окаменела.

Он рассмеялся тихо и сказал, что моя дерзость похожа на факел, который освещает дорогу, хотя я сама не замечаю, как часто он чадит. Я ответила, что, может быть, этот факел и чадит, но зато не гаснет в таких вот развалинах, и в этом его преимущество. На мгновение между нами повисла пауза, и тишина руин показалась особенно тяжёлой, словно сами стены ждали продолжения спора. Но он замолчал, глядя куда-то в темнеющий пролом, и это молчание оказалось громче любого слова.

Снег хрустел под ногами, и я чувствовала, как холод пробирается сквозь сапоги, забираясь всё выше, словно хотел напомнить: он всегда найдёт щель, всегда доберётся до кожи. Я сжала пальцы в кулаки, пытаясь вернуть ощущение тепла, и поймала себя на мысли, что именно здесь, среди обломков, легче всего вспомнить те моменты, когда тепло было не только телесным, но и душевным. Перед глазами встала бабушка, которая однажды сказала, что прошлое – это не цепи, а тени, и что только от человека зависит, пойдут они впереди или останутся за спиной. Сейчас эти слова казались особенно ясными.

Мастер Теней снова заговорил, тихо, почти рассеянно, будто обращался не ко мне, а к самим развалинам. Он сказал, что у каждой тени есть свой голос, и что чаще всего люди просто боятся его услышать. Я спросила, неужели и его тени разговаривают с ним по ночам, и он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором впервые не было насмешки. Он ответил, что его тени не молчат, но предпочитают говорить не словами, а жестами, холодом и сновидениями, которые невозможно забыть. Мне стало неуютно, словно чужая боль прикоснулась к моему плечу.