Оливия Кросс – Алые лепестки (страница 1)

Оливия Кросс

Алые лепестки

ВТОРАЯ КНИГА

Глава 1. Возвращение к снегу

Снег встретил меня без всякого восторга, словно старый знакомый, которому давно надоели бесконечные повторы моих возвращений и уходов, и он теперь лишь равнодушно кивал в ответ, рассыпая в лицо холодные иголки, будто хотел напомнить, что радости в этом мире всегда вперемешку с болью; я шла сквозь белую пелену и слышала, как хрустит под ногами корка, будто хрупкие кости чьих-то надежд, застывших навеки под ледяным покрывалом, а в груди перекатывался странный комок – смесь раздражения и облегчения, будто кто-то наконец вернул меня в исходную точку, где всё началось, где запах хвои и дым из старых печей разливаются по воздуху, смешиваясь с тем самым холодом, который впивается в кожу и делает её почти чужой, словно тело перестаёт принадлежать себе и становится частью этого промороженного мира.

Я чувствовала, как пальцы медленно деревенеют, и, чтобы отвлечься, пыталась шутливо сравнить себя с плохо высушенной тряпкой, которую забыли на морозе: вроде бы она ещё ткань, но уже наполовину кусок льда, тяжёлый, ломкий, неспособный выполнять своё назначение; именно так казалось и моё сердце – оно сохраняло форму, но внутри давно застыла жидкость, а каждая попытка согреться напоминала бессмысленное усилие разжечь костёр в мокром лесу, когда ветки только трещат и чадят, но не дают тепла; и, конечно, я знала, что рядом идёт он, Мастер Теней, и, как всегда, смотрит исподлобья, будто измеряет расстояние между моими шагами и его дыханием, словно хочет убедиться, что я не исчезну в этом бескрайнем снегу.

Он шёл молча, что, как я давно поняла, означало гораздо больше, чем если бы он бросался привычными саркастическими репликами; его молчание всегда было гуще любого разговора, словно стылый туман, через который невозможно прорваться, и от этого хотелось то ли ударить его, то ли рассмеяться, то ли признать, что именно в этом молчании прячется какая-то странная забота; я вспомнила, как в прошлый раз, когда снег завалил дорогу, он с усмешкой сказал, что у меня походка испорченной кошки, и предложил не отставать, а потом неожиданно подхватил, когда я всё же оступилась, и его руки тогда оказались теплее любого огня, хотя сам он притворился, что просто обязан меня тащить, потому что я слишком бесполезна, чтобы справляться самостоятельно.

Деревья вокруг стояли в застывших позах, словно огромные каменные фигуры, облепленные белыми одеялами, и я почти слышала их дыхание, хриплое и глубокое, как у стариков, которые помнят слишком многое и оттого больше молчат, чем говорят; иногда мне казалось, что лес знает больше обо мне, чем я сама, и что каждый шаг по этому снегу – признание, каждая трещина под ногами – новая строчка в книге, которую я не выбирала писать; и всё же именно сюда меня снова привело какое-то упрямое чувство, что только в холоде можно найти правду, потому что тепло слишком часто оказывается обманом, маской, прикрывающей пустоту.

Я видела, как на его плечи ложатся снежинки и сразу тают, будто даже сам мороз не решается задержаться на нём дольше мгновения; от этой картины становилось одновременно смешно и больно, потому что в его взгляде всегда было больше огня, чем в любом пламени, но огонь этот обжигал, а не согревал; хотелось спросить, зачем он всё ещё идёт рядом, но язык не поворачивался произнести такие слова – слишком уж напоминали они о слабости, а признавать её вслух я давно разучилась, потому что каждая слабость в прошлом оборачивалась ударами, холодом и предательством, и теперь даже признание в простой усталости казалось опасным.

Ветер донёс запах дыма, и в памяти всплыла картинка детства: как мать топила печь в маленьком доме, и тёплый воздух разливался по комнате, пахнущий хлебом и сажей; я тогда ещё верила, что мир прост и надёжен, что любовь можно найти в чашке горячего чая и в том, что кто-то поправляет на тебе одеяло ночью, но теперь эта вера обернулась крошками, которые ветер разметал по снегу, и я не знала, можно ли когда-нибудь собрать их обратно, или придётся учиться печь новый хлеб из обугленных зерен собственной памяти.

Он наконец сказал, что дорога длиннее, чем я думала, и улыбнулся так, будто видел в моей усталости повод для шутки; я ответила сарказмом, сравнив его с деревенской собакой, которая всегда знает короткий путь, но всё равно ведёт хозяина кругами, лишь бы показать, что без неё человек беспомощен; он фыркнул, но не возразил, и я почувствовала, что между нами снова завязалась та странная перепалка, которая вместо того, чтобы разъединять, только крепче связывала, словно каждая колкая реплика – это узел на невидимой нити, удерживающей нас от падения в пропасть.

Снег ложился всё гуще, и мир казался нарисованным одним цветом, без оттенков, без полутонов, и в этом было что-то честное: белизна не лгала, она просто скрывала всё, что могло ранить; но я знала, что под этим белым ковром лежит кровь, прошлые битвы, неотпущенные воспоминания, и что каждый новый снег – всего лишь временная повязка на старых ранах; в груди поднималось чувство, что и мои собственные шаги – лишь очередной слой на этой бесконечной дороге, и рано или поздно придётся признать, что вся жизнь – это хождение по чужим костям, даже если называешь это путешествием к себе.

Он остановился, посмотрел на меня так, будто впервые увидел, и сказал тихо, что впереди – не только снег, но и выбор, который придётся сделать, даже если я буду сопротивляться; в его голосе звучала и угроза, и забота, и я не знала, что перевешивает, но от этой смеси по коже побежали мурашки, будто холод проник под одежду глубже, чем прежде; хотелось ответить остро, но слова застряли в горле, и я только усмехнулась, потому что иногда усмешка – лучший щит, когда всё остальное рушится.

Где-то вдалеке протянулся крик птицы, и в этом крике я услышала напоминание о том, что всё живое стремится вперёд, даже если дорога покрыта льдом; я вспомнила тот вечер, когда впервые встретила Мастера Теней, и поняла, что с тех пор ни один шаг не был сделан в одиночку, даже когда хотелось убежать; это осознание было похоже на укус – неприятное, но пробуждающее, потому что в нём слышался ответ на вопросы, которые я боялась задать: зачем возвращаюсь, ради кого продолжаю идти, и почему снег больше не кажется только врагом.

Я снова вдохнула, почувствовала, как лёгкие наполняет холод, и на мгновение показалось, что сама становлюсь прозрачной, как этот воздух, и что, может быть, именно в этой прозрачности скрыта правда: человек – это лишь след в снегу, который скоро заметёт, но пока он есть, его можно увидеть, прочитать, вспомнить; и если хоть кто-то заметит этот след, то, возможно, он не зря пройден; в этот момент я почти поверила, что и моё возвращение к снегу не было напрасным, что за каждым шагом скрывается не только усталость, но и новая дорога, ведущая туда, где ещё теплится надежда.

Он двинулся дальше, и я пошла рядом, чувствуя, как ритм его шагов становится странно близким к моему, будто мы разделяем не только путь, но и дыхание; снег всё падал и падал, и в его бесконечном падении слышалось обещание, что впереди будут новые встречи, новые испытания и новые ответы, и что, как бы ни хотелось остановиться, дорога всегда будет звать, потому что снег никогда не устаёт возвращать тех, кто однажды решился вступить на него.

Глава 2. Тепло на миг

Пламя костра колебалось, словно ему тоже приходилось делать выбор между выживанием и угасанием, и каждая искра, взмывающая в темноту, казалась маленькой попыткой сопротивляться безжалостному холоду, окружавшему нас с каждой стороны; запах дыма въедался в волосы и кожу, и я чувствовала, как он останется со мной надолго, как память о вечере, который слишком легко было бы назвать обычным, но который на самом деле таил в себе напряжённость, от которой кровь становилась чуть горячее; сидя ближе к огню, я вытянула руки и заметила, как дрожат пальцы, будто тело всё ещё не верило, что тепло возможно, даже если оно так близко, и в этой дрожи было не только ощущение холода, но и тень страха потерять этот миг.

Мастер Теней устроился напротив, на камне, который выглядел неудобным до безобразия, но, кажется, ему было всё равно: он сидел прямо, с насмешливым выражением, словно сам костёр для него – излишняя роскошь, ведь его внутренний холод и так держал всё под контролем; он бросил взгляд, полный той особой иронии, от которой хотелось одновременно кинуть в него чем-то тяжёлым и рассмеяться, и заметил, что я выгляжу так, будто впервые вижу огонь; я ответила, что некоторые из нас умеют радоваться мелочам, в отличие от тех, кто давно перепутал жизнь с игрой в бесконечные загадки, и его губы изогнулись в той редкой улыбке, которая не грела, а разозлила, потому что в ней звучало признание моей правоты.

Тепло распространялось по рукам и ногам, но оно было слишком хрупким, слишком зависимым от тонких веточек, которые я бросала в огонь, и я вдруг вспомнила, как в детстве в старой печи у бабушки дрова всегда трещали громко, весело, будто радовались собственной участи, а здесь пламя казалось осторожным, недоверчивым, словно знало, что его вот-вот могут задушить; это напоминало и обо мне – каждое мгновение тепла внутри было лишь передышкой, за которой следовал новый удар, и потому радоваться становилось трудно, ведь сознание всё время подсказывало, что радость слишком быстро превратится в пепел.