Оливия Кросс – Алые лепестки (страница 4)

Я замолчала, потому что внезапно вспомнила свой первый шрам, тот, который прятала годами, не потому что боялась показать, а потому что он напоминал о событии, которое хотелось стереть из памяти. Мне тогда казалось, что люди, увидев его, поймут слишком многое, и я останусь голой перед их взглядами. Теперь, когда Мастер говорил о своей разучившейся боли, мне стало странно знакомо: возможно, он тоже носил внутри нечто, что никто не должен был видеть, потому что тогда всё рушилось бы. Снег продолжал падать, и в нём было утешение – молчаливое, но упорное.

Мы остановились у старой ели, её ветви свисали до самой земли, словно тяжесть снега заставляла дерево склоняться в поклоне. Я провела ладонью по стволу и ощутила шероховатую кору, пахнущую смолой, и запах этот пробудил воспоминание: мой дед когда-то говорил, что ель хранит тайны лучше любого сундука, потому что шёпот, сказанный под её ветвями, никогда не выходит наружу. Я рассказала об этом Мастеру, думая, что он высмеет, но он только кивнул и заметил, что именно поэтому люди боятся елей – они знают слишком много. Его серьёзность на этот раз смутила меня.

Мы пошли дальше, и я пыталась понять, что именно раздражает больше: его постоянные уклончивые ответы или то, что они заставляли меня задумываться о собственных тенях. Я привыкла защищаться иронией, бросать короткие колкие слова, как камешки в воду, чтобы разогнать тишину, но рядом с ним эта защита выглядела детской, будто я метала снежки в каменную стену. Внутри нарастало странное чувство: смесь злости и уважения, потому что в его молчании действительно была сила. Я хотела это отрицать, но не могла. И это бесило ещё больше, чем его слова.

Мы свернули к узкой тропе, ведущей к полуразрушенной башне, её силуэт выделялся на фоне неба, и казалось, что она готова упасть при первом сильном порыве ветра. Я спросила, почему он ведёт меня туда, и он ответил, что иногда нужно войти в самые хрупкие места, чтобы проверить их прочность. Я фыркнула и сказала, что это звучит как очередная его головоломка. Он пожал плечами и заметил, что весь мир – одна большая головоломка, и глупо ждать простых дорог. Его слова прозвучали банально, но внутри отозвались странным согласием, потому что я знала: моя дорога никогда не была простой.

Ветер усилился, снежная пыль била в лицо, и я вдруг ощутила, что хочу спросить его то, чего давно боялась: зачем он держит меня рядом. Вопрос повис между нами, и я сразу пожалела, что произнесла его вслух, потому что в его взгляде мелькнуло что-то резкое, как клинок, обнажённый слишком быстро. Он ничего не ответил, только отвернулся и пошёл дальше, оставив после себя тяжёлую тишину. И именно эта тишина оказалась хуже любых слов: в ней чувствовалось слишком многое, и сердце сжалось от непризнанной правды.

Я шла за ним, глядя на его спину, и думала, что, может быть, этот молчаливый ответ был честнее любых признаний. Иногда молчание говорит громче слов, и я это знала не понаслышке: когда-то один человек не ответил на моё «останься», и эта тишина стала громче всех криков. Я вспомнила тот вечер, запах сырой земли, тяжёлый воздух, и как всё изменилось одним невысказанным словом. Теперь это воспоминание сливалось с настоящим, и я ощущала, что снова стою перед той же пропастью, только рядом другой человек, и молчание его имеет другой вес.

Башня оказалась ближе, чем казалось издалека, и внутри было сыро, пахло мхом и старым железом. Мы вошли, и я почувствовала, как стены будто втянули нас, закрыв за спиной вход невидимой дверью. Мастер зажёг маленький факел, и его свет отразился в металлических скобах, оставшихся от старой лестницы. Я спросила, зачем он привёл меня сюда, и он снова ничего не сказал, только поставил факел в трещину стены и сел на камень, глядя куда-то в пустоту. Его молчание теперь казалось не защитой, а приговором, и я ощутила, как внутри начинает расти злость, перемешанная со страхом.

Я подошла ближе и резко сказала, что устала от его игр, что если он собирается всё время прятаться за тишиной, то однажды останется в ней один. Мои слова прозвучали жёстко, почти крикливо, и я сама удивилась этому тону. Он поднял глаза и посмотрел прямо в меня, спокойно, но слишком глубоко, словно видел больше, чем я готова была показать. И тогда он произнёс тихо, что иногда молчание – единственное, что может удержать человека от разрушения. Его слова прозвучали так, будто он говорил не обо мне, а о себе. И я замолчала.

Снаружи снег усилился, ветер завывал в пустых проёмах башни, и я слушала этот вой, понимая, что он отражает то, что происходило у меня внутри. Я вдруг осознала, что его молчание стало зеркалом моих собственных страхов, и, возможно, поэтому оно так сильно задевало. Шрам, который я носила под кожей, отзывался каждой его паузой, каждым невысказанным ответом. И я поняла: эта тишина – не пустота, а часть дороги, которую мне придётся пройти, даже если я не готова. Я села рядом, не говоря ни слова, и впервые его молчание показалось не враждебным, а общим.

Глава 6. Слепые зеркала

Зал, куда меня завели, напоминал гигантскую клетку, только вместо прутьев – высокие зеркала, упрямо отражающие не стены, а собственные капризы. Они искажали лицо, ломали пропорции, вытягивали фигуру до нелепости, а иной раз показывали чужие очертания, будто где-то рядом стояли те, кого давно уже нет. Пахло пылью и старыми свечами, чьё коптильное дыхание въелось в камень. Сапоги оставляли следы на полу, и звук шагов гулко отзывался в тишине, будто сам замок хохотал над тем, как человек суетливо топчется среди собственных отражений, надеясь увидеть правду.

Я задержалась у одного из зеркал и попыталась рассмотреть себя – та, что глядела в ответ, была слишком уставшей. Тени под глазами походили на синяки, щеки казались впалыми, а взгляд – чужим, как у актрисы, забывшей, какую роль играла. Попробовала улыбнуться, но стекло ответило мёртвой гримасой, от которой стало холоднее, чем от сквозняка. В груди неприятно заныло, и захотелось отвернуться, но именно в этот миг я заметила движение – будто позади мелькнул силуэт. Сердце ухнуло вниз, и рука сама собой легла на край плаща, словно ткань могла стать защитой от призраков.

Голос Мастера прозвучал слишком близко, хотя в отражении его не было. Он сказал, что эти зеркала не показывают правды, только то, что мы боимся признать. Саркастическая улыбка так и просилась на лицо, но слова вышли другими: и правда ли стоит верить стеклу, если оно само по себе слепое. Он усмехнулся, в его смехе сквозила колкость, и всё же он не спорил, будто знал – лишние слова только разожгут огонь в глазах. От этого становилось странно легко, ведь привычная перепалка звучала почти как музыка, способная перебить тревогу.

Внутри всё гудело, как туго натянутая струна, потому что отражения показывали не только изломанное лицо, но и сцены, которые я старалась забыть. В одном зеркале виднелась Москва, серый снег и чьи-то голоса, зовущие по имени. В другом – мать, смеющаяся за кухонным столом, хотя в памяти её смех давно стал слишком редким. Всё смешалось: запах выпечки из детства, тяжёлый аромат сырости замка, и резкий привкус крови, всплывший от воспоминаний. Хотелось закрыть глаза, но тогда отражения становились ещё ближе, почти касались кожи.

Мастер шагнул в круг зеркал, и его фигура отразилась десятками теней. В каждом стекле он был разным – то старше, то моложе, то с чужой усмешкой, то с таким взглядом, от которого хотелось отвернуться. Он, словно нарочно, встал рядом и произнёс тихо, что если боюсь смотреть, значит вижу больше, чем хочу. Внутри закипел протест, и слова сорвались раньше мысли – пусть он не учит, как справляться с тем, что носишь в груди. Его смех прозвучал хрипло, почти устало, и странно было слышать в нём не только насмешку, но и тень собственной боли.

Я двинулась вдоль зеркал, каждый шаг отзывался тяжестью, как будто камень под ногами пробовал силу моей решимости. В отражениях снова всплывали знакомые лица – друзья, которых оставила, случайные прохожие, с которыми больше никогда не встречусь. Казалось, что стекло дразнит: смотри, сколько жизней потеряла, сколько дорог закрыла. На миг мелькнула мысль – а не осталась ли сама где-то там, в старом городе, в снегу, где мечтала, что всё ещё можно изменить. Тело сжалось от этой догадки, пальцы дрогнули, и кружка с травами, которую я держала, едва не выпала.

Мастер не вмешивался, но присутствие его чувствовалось рядом, как дыхание на затылке. Хотелось сказать что-то колкое, сбить серьёзность, но язык запутался, и в итоге вырвалась почти шёпотом просьба – не стоять так близко. Он ответил, что близость – это всего лишь игра расстояний, и сделал шаг назад, но тень его осталась в каждом зеркале. От этого по коже побежали мурашки, и стало ясно: зеркало врёт не только отражением, оно хранит то, что мы сами не готовы отпустить.

В памяти всплыл другой день – я стояла перед обычным зеркалом в своей квартире, когда ещё верила, что жизнь можно подправить помадой и пудрой. Тогда тоже видела чужое лицо и пыталась убедить себя, что всё под контролем. Но теперь никакая косметика не скрывала трещины, и замок честнее любых утренних сборов показывал всё, что я пыталась забыть. От воспоминаний в горле запершило, а глаза сами наполнились влагой, которую так не хотелось показывать.