Оливия Кросс – АДВОКАТ ПАВШИХ (страница 2)
Сухожилие зачесалось так, что захотелось расцарапать кожу до крови.
Енох аккуратно провёл ногтем левой руки по свежему слову, задевая только верхний слой глины. Буквы смазались. Слово превратилось в грязное пятно, в котором ещё угадывались очертания, но уже не читалось.
Он не вздохнул и не выругался. Просто подождал, пока зуд в руке чуть утихнет. Потом снова поднёс перо и вывел слово ещё раз.
«Плакал».
Теперь буквы были крупнее, чем должны быть в этой строке. Чуть неровные. Они выбивались из общего ряда, как высокий человек в толпе.
Енох оставил их такими.
Он дописал: «…великан из сынов Стражей, оставивший вмятину в земле в тридцать локтей длиной, сидел и плакал». Добавил: «Свидетель: женщина с рынка, имя…» — вернулся к ней, узнал имя, вернулся, записал. Потом ещё раз перечитал всё от начала до конца.
«В деревне за рекой Дан, у старого дуба, который молния ударила…» — слова шли цепочкой, перевешивая сами себя. «…оставивший вмятину в земле в тридцать локтей длиной…» — измерение, точное, понятное. Кто-то в толпе уже перешёптывался насчёт «локтей», спрашивал, сколько это.
Тридцать локтей тени.
Он задумался на мгновение, потом внизу добавил: «Трава в том месте спрессована, как после тысячелетнего давления».
Это сравнение пришло само. Он увидел его внутри головы: как если бы кто-то положил камень на одну и ту же точку и держал столетиями. Такая тяжесть не бывает случайной.
— Ты запишешь, что он плакал? — тихо спросила женщина, подойдя ближе. Её тень легла на табличку.
— Уже записал, — сказал Енох.
Он чуть отодвинул табличку, чтобы она не задела её одеждой. Глина была ещё мягкой. Сухожилие перестало чесаться, но память о зуде сидела под кожей, как эхо.
— Это… — она запнулась, подбирая слово. — Это останется?
— Пока табличка цела, — ответил он. — Останется.
Она кивнула и вдруг выглядела так, будто ей стало немного легче. Не потому, что великан плакал, а потому, что кто-то увидел и записал.
— Спасибо, писец, — сказала она и отошла, прижимая руки к груди.
Толпа начала расходиться. Кто-то сказал: «Ещё одни их игры». Кто-то плюнул на землю. Рынок снова зашумел своим обычным шумом: крики торговцев, стук глиняных кувшинов, бряцание железа в кузнечном углу.
Енох поставил табличку на край лотка, аккуратно, чтобы не задеть другие. Потом на миг остановился, не зная, что делать с рукой. Пальцы правой повисли в воздухе, как будто что-то удерживало их.
Он медленно поднял их к груди. Под грубой тканью туники, между рёбер и ключицей, на верёвочке лежал маленький кожаный мешочек. Внутри — кусочек обсидиана, острый, как первый лёд.
Он коснулся мешочка кончиками пальцев. Не прижал, не сжал — просто коснулся, как прикасаются к краю сосуда, проверяя, не треснул ли.
Глубоко под кожей что-то откликнулось старой, знакомой болью. Он забрал руку, как будто обжёгся, и снова взялся за перо.
День тянулся. Ещё один спор о границе, ещё одна запись о купле-продаже коз, сухие слова о долгах и сроках платежей. Запах железа и мёда постепенно растворился в привычных запахах: дым костров, кислое вино, свежая глина.
К полудню тучи сгустились над Ермоном, но дождь так и не пошёл. Ветер принёс запах сырой земли и далёких гроз, которые пока не касались их долины.
Когда рынок стал стихать, и последние покупатели потянулись к домам, Енох собрал таблички в корзину, прикрыл влажной тканью и поднял на плечо. Плечо чуть ныло — тяжесть была привычной, но сегодня казалась большей.
Он прошёл мимо смоковницы, задержался на миг под её редкой тенью. С ветки сорвалась капля загустевшего сока и упала ему на руку. Он стёр её большим пальцем, оставив на коже липкий след.
Дорога к дому шла в сторону Ермона. Гора стояла там же, где всегда, тёмная, с сединой снегов на вершине. Ничего в ней не изменилось. Но воздух… воздух был другим.
Не сильнее, не тяжелее. Просто иначе натянутым — как верёвка, которую натянули слишком сильно, но пока не отпустили.
Енох остановился на дороге и посмотрел на гору дольше, чем обычно. Ветер шевелил полы его туники, приносил запахи от реки Дан — влажность, водоросли, глину. За спиной кто-то позвал ребёнка, кто-то захлопнул ставню.
«В деревне за рекой Дан, у старого дуба, который молния ударила…» — всплыла в памяти только что записанная строка. «…оставивший вмятину в земле в тридцать локтей длиной…»
Тридцать локтей тени.
Он ещё не видел этой вмятины. Знал только со слов женщины. Но слово уже жило у него на табличке, как зарубка на дереве.
Ему показалось, что тень горы на мгновение шевельнулась — не от ветра, не от облака. Словно земля под ней вздохнула и снова застыла.
Он моргнул. Гора стала просто горой.
Он пошёл дальше. Дом стоял на краю деревни, ближе к реке. Стены из сушёного кирпича, плоская крыша, низкая дверь. В проёме мелькнула тень — Мафусаил, должно быть, услышал его шаги.
Когда он подошёл, дверь уже была приоткрыта. Мальчик лет десяти, худой, с тёмными глазами, стоял, держась за косяк.
— Тяжело? — спросил он, глядя на корзину.
— Привык, — ответил Енох. — Поможешь?
Мафусаил кивнул, взялся за другой край корзины. Они вдвоём занесли её внутрь и поставили в углу, где было прохладнее. Внутри пахло золой, хлебом и ещё чем-то своим, домашним — тёплой кожей, детским потом.
— Ты опять весь день на рынке, — сказал мальчик, закрывая дверь. В его голосе не было упрёка, только констатация.
— Там спорили, — ответил Енох. — Камни не умеют ходить, но люди думают иначе.
Мафусаил фыркнул.
— Камни хоть молчат, — сказал он. — Люди — нет.
Енох улыбнулся краем губ. Он снял с плеча ремень туники и повесил на деревянный крюк у двери. Пальцы снова автоматически коснулись мешочка на груди — лёгкое касание, почти незаметное.
— Я слышал, на рынке кто-то кричал, — сказал Мафусаил, глядя на отца внимательнее. — Женщина.
— Она рассказывала, — ответил Енох. — Про след.
— Какой след? — глаза мальчика чуть расширились.
Енох на мгновение задумался, потом покачал головой.
— Потом, — сказал он. — Сначала вода.
Он подошёл к глиняному кувшину у стены, налил себе чашу и выпил, чувствуя, как прохладная вода с Данна стекает внутрь, смывая пыль и вкус рынка. Сухожилие на правой руке больше не чесалось. Осталась только усталость, тяжёлая, но понятная.
Вечером, когда солнце клонилось к Ермону и тень горы медленно ползла по долине, Енох вышел во двор. Воздух был неподвижным, густым. Где-то далеко глухо громыхнуло — гроза ещё держалась за дальние склоны.
Он поднял взгляд на вершину. Снег отливал бледным, тусклым светом. Между ним и небом ничего не было видно — только чистый, прозрачный воздух. И всё равно где-то в груди чесалось ощущение, что там есть ещё что-то, тонкое, как плёнка на молоке, которую не видно, пока не заденешь.
Он стоял, глядя, пока шея не заныла. Потом опустил голову, вернулся в дом и закрыл дверь.
Деревянный засов лёг на место с обычным глухим звуком. Но привычное чувство безопасности чуть сдвинулось — как камень, под которым вдруг обнаружили пустоту.
ГЛАВА 2 — ОНИ ПРИШЛИ НА РАССВЕТЕ
Туман над рекой был гуще, чем должен быть в это время.
Енох стоял на пороге и какое-то время просто смотрел в белую мягкую стену, в которую превратился двор. Воздух сырой, запах глины и мокрой соломы въедался в нос. Где-то под крышей лениво шевельнулась коза, звякнуло дерево о деревянное.
За спиной тихо дышал дом. Мафусаил спал, свернувшись клубком на циновке, из-под одеяла торчали только пятки. Дыхание ровное, глубокое — можно сходить к реке, пока мальчик не проснулся.
Енох накинул тунику, взял два пустых кувшина за ручки и вышел. Дверь за спиной щёлкнула, отпуская. Туман сразу облизал лицо — влажный, холодный, как дыхание пещеры. Под ногами чавкнула грязь.
Дорога к Данну шла под уклон. Обычно по утрам уже слышались голоса других, шорох шагов, иногда смех. Сейчас — никого. Только редкий звук капель, падающих с веток. Воздух висел тяжело, как перед грозой, хотя далёкий гром ещё не откликался.
Шаг приходилось выбирать осторожно, чтобы не поскользнуться. В тумане всё оказывалось ближе, чем казалось: вот уже смоковница, чёрный ствол, мокрая кора блестит, как смазанная маслом. Вот поворот, за которым обычно открывается вид на реку, — пока ещё скрытый белым.
Ладонь машинально провела по воздуху. На коже тут же осела влага, пальцы стали скользкими. Кувшины еле заметно звякнули друг о друга.
Когда последний дом остался позади, туман стал плотнее. Реку почти не было слышно — привычный шум воды будто накрыли толстым одеялом. За несколько шагов до края склона ноги сами остановились по привычке, чтобы не выйти в пустоту.
И там, где всегда была только трава и мокрая глина, стояли другие.