Оливия Кросс – АДВОКАТ ПАВШИХ (страница 3)

Сначала взгляд упёрся не в фигуры, а в саму траву.

Обычно кромка берега вытаптывалась до голой земли: сюда каждый день ходили за водой, босые ступни оставляли в глине вмятины, трава расползалась в стороны. Сейчас у самой воды тянулась узкая полоса примятой зелени — но её не вдавили до корней. Стебли изгибались и поднимались, словно по ним прошло нечто, что нажало и сразу отпустило.

На этой странной полосе и стояли они.

Человеческий рост. Плечи, руки, силуэты, не слишком отличающиеся от обычных мужчин в тумане. Но свет.

Свет не падал сверху. Он шёл из-под кожи: ровное, бледное свечение, как от углей, прикрытых пеплом. Под тонким покровом кожи хорошо читались кости — над скулами и костяшками пальцев свет полосами выступал сильнее, словно там его ничто не приглушало. Из-за этого кожа казалась натянутой, прозрачной, как пергамент.

От этого света не становилось теплее. Холод с реки по-прежнему кусал открытые руки и шею. Ни один порыв воздуха не изменился, когда взгляд задержался на светящихся местах.

Тени вели себя ещё чужее.

Солнце ещё не поднялось над Ермоном. Свет в тумане был ровный, рассеянный; в такой тени обычно расползаются и исчезают. От этих фигур тянулись узкие, очень чёткие полосы темноты — не к воде, не к дороге, а в сторону, где не было видно никакого источника света. Как если бы сбоку стоял невидимый факел.

Пальцы крепче сжали ручки кувшинов. Плечи чуть поднялись, осознавая, как голо открытое горло в этой белой тишине. На мгновение захотелось повернуться к дому, лечь рядом с Мафусаилом, натянуть одеяло на голову и потом сказать, что из-за тумана к воде сегодня не пройти.

Ноги не сдвинулись.

Один из стоящих у берега обернулся.

Черты лица туман съедал. Выделялся подбородок, линия носа, надбровные дуги. Там, где у людей бывают глаза, свет был чуть ярче — не вспышками, а плотнее, как в глубине черепа заложили два уголька и накрыли полупрозрачной тканью.

— Не подходи, — прозвучало внутри.

Мысль, не голос. Собственное «не подходи», сказанное чужим тоном. Ртов никто не раскрывал.

Шаг сам собой остановился. Дыхание ожило, стало слышнее обычного; пар от него почти не отличался от остальных завихрений тумана.

Ближайшая фигура сдвинулась навстречу. Трава под ступнёй примялась до середины и тут же слегка поднялась. Будто одновременно надавили тяжёлой рукой и тут же убрали ладонь.

— Ты Енох? — спросил незнакомец.

Голос — обычный. Низкий, охрипший от усталости мужской голос, как у пастуха, который слишком долго ходил по склонам и мало пил. Никакого эха, никакого звона; туман словно делал для этого звука уступ, пропуская его без помех.

Ответить кивком показалось недостаточным — расстояние, белёсый воздух. Слова вышли сухо, без привычной ровности:

— Да.

Правое запястье чуть дёрнулось, словно под кожей потянулся шрам — не болью, а напоминанием о себе.

— Я Семьяза, — сказал стоящий у воды. Глаза-угольки на миг скользнули по кувшинам, по пальцам, сжимавшим ручки. В сторону лица он почти не смотрел — как человек, который оценивает, выдержит ли другой груз. — Они… — лёгкий поворот головы обозначил остальных. — Мы ждали.

Слово прозвучало без особой надежды и без обиды. Как факт: ждали — вот стоит.

Взгляд невольно упал на воду. Данн внизу был темнее тумана, гладкий, едва заметно шевелился. Место, куда ежедневно спускались за водой, оказалось занято теми, кто никогда здесь не стоял.

— Зачем? — спросил Енох, почувствовав, как внутри горло стало сухим.

Пауза тянулась несколько ударов сердца. Казалось, все звуки утянуло ниже, к самим камням. Только скрытая где-то под туманом река тихо шуршала о берег.

— Ты писец, — сказал Семьяза. Не спрашивая. — Пишешь за других.

Слова «межевые споры» и «долги» так и не пришли. Потянуло перечислить всё, что приходится записывать на рынке, но в присутствии этих фигур привычные занятия показались слишком мелкими, неуместными. Ответ получился коротким:

— Пишу.

В стороне шевельнулась ещё одна тень. Свет под кожей у неё был слабее, будто глубже спрятан. На миг показалось, что эта фигура оценивает не руки, а лицо, но взгляд тут же вернулся к Семьязе.

— Нам нужно слово, — продолжил тот. — Наше. Записанное.

Никаких объяснений, почему выбрали именно его. Только простой «нам нужно».

Кувшины оттягивали кисти. В памяти ещё стояло ровное дыхание Мафусаила и тёплая тяжесть корзины с табличками вчерашним вечером. Здесь, над Данном, тяжёлым оказался уже сам воздух.

— У меня… — начал Енох и осёкся, не зная, что именно хотел сказать: «у меня есть работа», «у меня нет времени», «я не…» Ни одно из этих слов не подходило.

— Ты не солжёшь в записи, — сказал Семьяза, чуть сместив акцент на «записи». — Даже если захочешь. Это редкость.

В голосе не было ни восхищения, ни просьбы. Просто отметил качество, как отмечают: «камень твёрдый», «глина жирная».

Ответ на это не требовался. Что именно прозвучало сейчас — похвала, приговор или просто констатация — оставалось непонятным.

Семьяза отвёл взгляд к реке, затем снова вернул на кувшины.

— Набери воду, — сказал он. — Потом пойдём.

Команда прозвучала буднично, как если бы речь шла о любой другой необходимости. Но привычная тропинка к воде лежала как раз между ними.

Пришлось пройти ближе.

Когда ступня оказалась рядом с их ногами, взгляд упал вниз. У обычных людей нога оставляет в глине ровный, тяжёлый след. Здесь земля под светящейся ступнёй была только чуть вдавлена — почти так же, как под собственной. Но трава вокруг не ложилась полностью; кончики стеблей колыхались, как в воде.

Сердце сделало лишний удар. Кувшин в правой руке слегка качнулся, вода внутри по-прежнему отсутствовала, но тяжесть на пальцах стала острее.

Спуск к реке прошёл на автомате — шаг, камень, глина, ещё шаг. Данн встретил мутной, холодной гладью. Колени привычно согнулись, горло вспомнило наклон. Кувшины наполнились, тяжело загудели в ладонях. Холод от воды пробрал до костей.

Поднимаясь обратно, он несколько раз чувствовал, как взгляд Семьязы скользит по спине. Никакого жжения, никакого «сквозь», только ощущение, как если бы человек проверял, не упадёт ли несущий груз.

Наверху пришлось остановиться, чтобы перехватить кувшины удобнее. Плечи нили так, будто день уже прошёл.

— Вот, — сказал Енох глупую, лишнюю вещь, показывая воду, словно кто-то сомневался, что сумеет набрать.

— Поставь, — отозвался Семьяза.

У реки, где обычно выжидают очередь, сейчас стояли только они. Енох опустил кувшины на землю. Глина под донышками вздохнула, приняв тяжесть. Руки стали лёгкими и чужими.

Семьяза сделал ещё шаг ближе. Теперь расстояние было таким, что можно было разглядеть лицо получше. Кожа чуть светилась изнутри, но неравномерно: под глазами темнее, в висках светлее. На лбу залегли две глубокие складки, как следы от постоянного щурения на ярком солнце, которого здесь сейчас не было.

— Ты запишешь, что мы скажем, — произнёс он. — Всё. Так, как есть.

Не обещание, не вопрос. Задача.

Рот сам нашёл слова:

— Если возьму табличку, запишу.

Между ними на несколько ударов сердца повисла тишина. Словно оба прислушались к тому, что только что прозвучало.

Кто-то слева коротко кашлянул — сухо, как от пыли в горле. Свет под кожей у этого кашлявшего дрогнул, на миг стал ярче, потом снова ушёл глубже. Этот звук больше, чем слова, напомнил о том, что перед ним не дым и не тени, а существа, у которых есть лёгкие и горло.

— Табличку принесёшь завтра, — сказал Семьяза. — В эту же пору.

Никакого «если придёшь». Словно возвращение уже было решено.

Язык сам искал возражения — «на рынке ждут», «нужно…». Ничего из этого не прозвучало. Внутри не было ощущения выбора или согласия. Была только странная ровность, как перед тем, как взять в руки новую, ещё чистую глину.

— Завтра, — повторил Енох.

Семьяза кивнул — коротко, как мужчина на рынке, договорившийся о цене за козу. Остальные никак не отреагировали: ни вздохов, ни перешёптываний. Кто-то посмотрел мимо, кто-то перевёл взгляд на реку, будто разговор уже закончился и дальше остаётся только ждать.

— Ступай, — сказал Семьяза.

Дорога обратно заняла меньше времени. Кувшины оттягивали руки, мышцы болели привычно и даже успокаивающе. Туман начал понемногу редеть, из молочной плотности проступили очертания смоковницы, крыш, забора.

У порога дома из-под навеса выскользнула детская фигура. Мафусаил, босой, с растрёпанными волосами, жмурился в сырую белизну.

— Ты рано, — сказал он, увидев отца с полными кувшинами. — Туман ещё не ушёл.