Оливия Кросс – АДВОКАТ ПАВШИХ (страница 1)

Оливия Кросс

АДВОКАТ ПАВШИХ

ГЛАВА 1 — ТРИДЦАТЬ ЛОКТЕЙ ТЕНИ

Енох услышал запах раньше, чем понял, что кто-то плачет.

Запах был чужой для утреннего рынка — железо и прогоркшее масло, как возле жертвенного очага, который забыли потушить. Он поднял голову от таблички, увидел толпу возле лавки с зерном и только тогда разобрал сквозь гул голосов прерывистые всхлипы.

— Я так говорю: граница шла по вон тому камню, — упрямо повторил мужчина с квадратной бородой, ткнув пальцем в землю прямо перед носом Еноха. — А он его передвинул. Ночью.

— Камни сами не ходят, — ответил другой, худой, с узкими плечами. — Он старый, он не помнит. Запиши как надо, писец.

Слово «плачет» ещё не оформилось в голове, только режущий ухо звук. Зато правое сухожилие — тонкий светлый шрам от запястья к локтю — отозвалось первым: зачесалось, как всегда, когда что-то шло не по привычному порядку. Енох почесал его тыльной стороной ладони, чтобы не испачкать табличку.

— Я записываю, как сказано, — произнёс он спокойно. — «По камню у смоковницы». Вы оба видите смоковницу?

Оба обернулись. Смоковница стояла там же, где всегда — на краю площади, у дороги к реке Дан. Крона ещё редкая, светлая зелень листьев, сквозь неё — склон Ермона с лёгкими полосами дыма у подножия.

— Вижу, — буркнул квадратнобородый.

— И я вижу, — сказал худой.

— Тогда так и будет записано, — сказал Енох. — «По камню у смоковницы, стоящей на краю рынка, у дороги к Данну».

Он выдохнул, чувствуя, как слова укладываются в глину: ровные, знакомые, как камни в стене. Ему нравилось это ощущение — когда формулировка становилась окончательной, как камень, который больше не двинут.

Плач тем временем стал громче. Женский. Кто-то всхлипнул так, что голос сорвался на хрип.

— Чего она опять? — раздражённо сказал худой, косясь через плечо. — У неё каждый год кто-нибудь умирает.

Енох поднёс тростниковое перо к краю таблички, чтобы завершить запись, но рука задержалась. Запах железа и мёда стал явственнее. Так пахли руки мясников у реки. Так пахли одежды тех, кто возвращался с войны.

Он поднял голову.

Женщина сидела прямо на земле, возле лавки с маслом. Платье на коленях помято и мокро, волосы сбились в узел на затылке. Лица он не видел — она закрыла его ладонями. Люди вокруг стояли полукругом, кто-то шептался, кто-то просто смотрел.

— Писец, давай быстрее, — поторопил квадратнобородый. — Мне к полудню к стаду.

— Подпишите, — мягко сказал Енох, не отрывая взгляда от женщины.

Он повернул к ним табличку. Оба наклонились, ставя свои неровные, тяжёлые знаки. Глина чуть качнулась под нажимом. Енох подождал, пока отпечатки застынут, забрал табличку и аккуратно положил на деревянный лоток рядом — к другим, уже подсыхающим.

Сухожилие на правой руке зудело сильнее. Он стёр палец о край туники и поднялся.

— Я вернусь, — бросил он через плечо мужчинам, которые уже начали спорить между собой так, словно его здесь и не было.

Толпа перед лавкой с маслом расступилась нехотя. Кто-то потянул его за рукав.

— Не лезь, писец. Там всё равно уже ничего не сделаешь.

— Я не лечу, — сказал Енох. — Я только слушаю.

Женщина услышала его шаги и подняла голову. Лицо красное, глаза залиты слезами, ресницы слиплись. На щеке — коричневое пятно засохшей крови. Не её.

— Ты писец? — спросила она, с трудом набирая воздух. — Ты тот… что записывает?

— Да, — ответил Енох. Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Что случилось?

Она оглянулась по сторонам, как будто искала, у кого спросить разрешения говорить. Никто не ответил её взгляду. Каждый был занят своим делом — смотреть.

— В соседней деревне… — выдохнула она, и голос снова сорвался. — Там… след. Огромный. Вся земля… — она запуталась в словах, ртом хватая воздух, и вдруг, как будто споткнувшись, выдохнула: — Он плакал.

Енох почувствовал, как внутри всё чуть-чуть сместилось, как если бы камень под ногой оказался мягче, чем должен.

— Кто плакал? — спокойно спросил он.

— Великан, — сказала она. — Нефилим. Один из тех… — она махнула рукой в сторону гор, не зная, куда именно показывать. — Он шёл, как буря. Все легли на землю, думали — сейчас раздавит. А он остановился. Сел. Закрыл лицо руками. И плакал. Так, что земля дрожала.

Кто-то хмыкнул. Кто-то выругался сквозь зубы.

— Ты сама видела? — спросил Енох.

Она кивнула.

— Я была у колодца. Я не успела убежать. Я думала — всё. А он сел рядом. Ногой. — Она показала на землю перед собой. — Тут вот, как от стены до лавки. Я слышала, как он… — она снова запнулась, провела рукой по горлу, будто показывая, как воздух рвётся.

Запах железа и мёда стал ещё сильнее. Енох оглянулся: лавка с маслом, корзины с семенами, открытые кувшины с жирными разводами. Никакой крови. Только запах, который не должен был быть здесь, среди криков продавцов и мычания привязанных коз.

— Где это было? — спросил он. — Какая деревня?

— За Данном, к югу, — быстро ответила она, ухватившись за его ровный голос, как за палку в воде. — Там, где старый дуб, который молния ударила. Ты знаешь.

Он знал. Сын когда-то приносил оттуда жёлуди, чёрные с одной стороны.

— Что с ним стало? — спросил Енох. — С великаном.

Она закусила губу так, что выступила свежая кровь.

— Он встал. Пошёл. А потом… — она сглотнула. — Потом его нашли. Уже… не живого. Там, где земля вминается, как от камня, когда его роняют. Только больше.

В толпе зашептались громче.

— Откуда ты знаешь, что он плакал, а не ревел? — хмуро спросил кто-то сзади. — От страха, может.

Женщина дёрнулась, будто её ударили.

— Это был не страх, — резко сказала она, и голос на миг стал твёрдым. — Я слышала, как кричат… когда уже всё.

Она запнулась на последних словах, будто они были слишком тяжёлыми.

Енох уловил, как это «слышала» ударило в воздух, как камень в воду. Он не спросил, кого она слышала раньше. Это было не его дело. Ему нужно было другое.

— Ты хочешь, чтобы я записал? — спросил он.

Она посмотрела на него, как на человека, который предложил невозможное.

— А можно?

— Можно записать всё, что было, — ответил он. — Это не отменит. Но будет.

Она кивнула, словно сама себе. Слёзы всё ещё текли, но голос стал чуть понятнее.

— Запиши, — прошептала она. — Что он… что он плакал.

Слово повисло между ними тяжёлым узлом.

Енох кивнул и встал. Вернулся к своему низкому столу, вытащил из корзины чистую глиняную табличку — мягкую, чуть влажную, готовую принять следы. Сухожилие на правой руке ныло, когда он наклонялся. Он взял перо, провёл по поверхности, выравнивая.

«В деревне…» — начал он мысленно, ещё не касаясь глины. — «…за рекой Дан, у старого дуба, который молния ударила…»

Он поставил первые знаки: название деревни, указание на дуб, расстояние от города. Рука двигалась автоматически, рисунок букв был ровным, как всегда. Когда дошёл до фразы с великаном, перо на миг застыло.

«Плакал».

Он аккуратно вывел первый знак, потом второй. «Пла…» Кончик пера дрогнул, глина чуть съехала под пальцами. Енох остановился.

Слово уже было. Маленькое, неровно врезанное в ещё влажную поверхность.

Он посмотрел на него долго. «Плакал». Нефилим плакал. Великан, тень которого перекрывает всю улицу, сидит на земле и закрывает лицо руками.