Оливье Адан – Под розами (страница 8)
Когда я вернулся, Поля на террасе уже не было. Наверное, спать пошел. И конечно, даже не подумал запереть дверь на террасу. Папа бы взбесился. “Столько шпаны тут шляется…” Брат считал, что “шпана” в то время непременно означала арабов и черных, но, думаю, он был неправ: отец хоть и опасался всех, кого называл “гопниками” или “отморозками”, и да, согласен, ему для этого хватало любого пустяка, но не думаю, чтобы цвет кожи или религия (религии он вообще все ненавидел) что-то для него значили. Но теперь это уже неважно. Папа больше никогда не разорется, обнаружив, что дверь забыли запереть на ключ. Он умер и лежит в дубовом ящике. Завтра его похоронят. Будет отпевание. Мама настояла. Не то чтобы веры в ней было больше, чем в нем самом, “но вообще-то, кто знает”, смущенно сказала она мне по телефону пару дней назад.
Я повернул ручку, дверь приоткрылась. И вздрогнул – раздался чей-то голос. Опять Поль. На сей раз расположился на диване в гостиной.
– Я тебя разбудил?
– Нет-нет, я не сплю.
– Какого черта ты тут делаешь? Не пойти ли тебе к себе в комнату?
– Надо бы, но ты ушел, а я не знал, взял ли ты ключ. Не хотел оставлять открытую дверь просто так, без присмотра.
Я поглядел на него с сомнением. Что-то совсем на него не похоже.
– Да нет, шучу. Просто моя спальня занята.
– Как так?
– Там Клер. Видно, решила сбежать с супружеской постели. А тот небось дрыхнет.
– Ты его всегда на дух не переносил, а?
Он пожал плечами.
– Заметь, ты мало кого переносил.
Я чувствовал, что он уже готов ответить в том же духе, как обычно, но он вдруг задумался.
– Ну да, наверно, ты прав, – в конце концов буркнул он. – Но в свое оправдание скажу, что обратное тоже верно.
– А причина где? И где следствие? Вопрос на миллион. Курица или яйцо.
– Чего?
– Ну, не знаю. Ты всех не выносишь, потому что все тебя не выносят? Или наоборот? Типа “что посеешь, то и пожнешь”. Может, конечно, это связано, но я бы удивился. Тебе бы со своим психоаналитиком на этот счет поболтать.
– Ни разу не ходил к психоаналитику.
– А-а. А я-то думал.
– Зачем? Что за штампы? Режиссер каждую неделю ложится на кушетку психоаналитика, и так до конца своих дней?
– Нет. Ничего похожего. Но тебе бы это не повредило, если хочешь знать. Я к одному сходил, мне очень помогло.
Он взглянул на меня с удивлением. Опять двадцать пять. Сколько ж у него в запасе предрассудков. Ну конечно, я не из тех, кому нужен психоанализ. Слишком деловой, слишком прагматичный, не особо интеллектуальный. Собственно, он прав. Я сроду не ходил к аналитику. Сказал, просто чтобы его позлить.
– А почему, по-твоему, люди меня не выносят?
– Погоди… Я пошутил. Ну… Наверняка есть люди, которые тебя терпеть не могут. Как у всех. Может, у тебя их побольше обычного: надо добавить тех, кому не нравятся твои фильмы и пьесы, кого возмущают твои интервью. И вообще хейтеров, хоть в сети, хоть в бистро. Чуваки, которые тебя ненавидят в принципе, потому что ты художник, журналист, промоутер или, еще того хуже, политик. Ты на стороне власти, бабла, системы, мажоров и всякое такое. Ну и ладно, так тому и быть. С этим ничего не поделаешь. Такая у тебя работа, это входит в стоимость билета. Но тебе пофиг. Ты этих козлов знать не знаешь. Что важно, так это остальные. Близкие. Семья, друзья, твои сотрудники.
– Угу… Насчет сотрудников, доложу тебе, с ними в моем случае все ровно так же, как везде. Будь ты хоть режиссер, хоть управляющий, ты начальство, шеф или его представитель, и, поверь, в столовой никто с тобой за один стол не сядет… А в остальном…
– Что в остальном?
– Ничего. Проехали…
– А-а… Перед нами снова месье Никто-Меня-Не-Любит. Никто-Меня-Не-Понимает. Никто не знает, что под броней бьется нежное сердечко… Калимеро[10] собственной персоной.
– Вот каким ты меня считаешь?
– Тебя все таким считают, дружочек.
Поль встал. Протянул руку за бутылкой, стоявшей на журнальном столике. Этот мудак не взял подставку. Опять след останется. Мерзкий, ничем не выводимый круг на подделке под красное дерево. Налил себе. Приглядевшись, я понял, что это уже не кот-дю-рон. Еще пузырь открыл, пока меня не было. Бордо, до того отдающее древесиной, что как будто стружки во рту. Паленое до безобразия. И пестицидов в нем, небось, полно. Он поднял на меня глаза – хочу ли я. Я кивнул. К черту эндокринные расстройства и грядущий рак. На миг мне вспомнилось интервью какого-то кандидата в президенты, я его слушал в тачке, пока сюда ехал. У этого парня не сходило с языка всякое “био”. Все остальное – безработица, неравенство, бедность, образование, русские – ему явно было до фонаря. Все, что его интересовало, это чтобы на работу все ездили на велосипеде, а наши детки кушали в школьной столовой биопродукты. И вот этот считает себя политиком, притом достаточно компетентным, чтобы поднять страну или хотя бы не дать ей скатиться в яму. Обхохочешься. Вроде всех этих артистов, что променяли свое гражданское сознание на экологию: в основном это значит, что они заботятся о себе любимых, то есть весьма разборчивы в том, что жрут, носят или мажут на морду. Наверняка им это почти ничего не стоит, кроме кучки бабла. Но меня занесло. Некоторые еще сортируют мусор и пьют “натуральное” вино. Настоящие борцы. Самые отчаянные теперь реже летают на самолете, успев пару-тройку раз объехать весь мир. Надо признать, Поль никогда в такое не впадал. Хоть это ему в плюс.
– Как у тебя с этой… Как там ее зовут? С Сарой, да? – спросил он.
– Норм.
– Норм? Странноватое определение для любовной страсти.
– Так говорится, Поль. Я имею в виду, все на мази.
– А с работой?
– Ой, хватит, Поль…
– Что такое?
– Я же знаю, тебе нет никакого дела до Сары. Ты с ней в любом случае не знаком. Даже имя-то ее еле вспомнил. А насчет работы, ты ведь даже не знаешь, чем я, собственно, занимаюсь.
– Знаю, конечно. Ты в этом… би-ту-би…
– И что это значит?
– Ну… Бизнес для бизнеса, по-моему.
– И в чем это заключается?
Вместо ответа он отхлебнул канцерогенного пойла. Вид у него был как у мальчишки, которого вдруг застали врасплох. Мне его даже немножко жалко стало.
– Не парься. Я сам не особо понимаю, что это такое.
Он фыркнул, капля вина потекла у него по подбородку. Он утерся тыльной стороной руки. Я тоже засмеялся. И – не знаю… Мы, конечно, набрались. Да, посреди ночи. Да, папу завтра хоронят. Но в итоге мы покатились со смеху. Просто так, без причины. Не могли остановиться. Пока не раздался голос Клер. Раз в жизни мы не слышали, как она спустилась.
– Надо же, как вам тут весело. Хороним кого?
Сцена третья
Клер
Мне казалось, я уснула при свете. Но когда открыла глаза, вокруг было темно. Кто его выключил? Кто заходил в комнату? Мама? Поль? И если Поль, то где он в итоге спал? Внизу, на диване, как раньше? Когда он, едва родители ложились, бесшумно спускался вниз и засыпал только после двух-трех фильмов? Случалось, первый мы с ним смотрели вместе, если мне назавтра не надо было рано вставать, если не было контрольной или экзамена. Мы устраивались под разноцветным покрывалом, его связала мама: однажды на нее что-то нашло, она довела дело до конца, и после этого мы ни разу ее не видели со спицами в руках. Нередко к нам пытался притулиться младший братишка, и Поль слал его подальше. Мал еще не спать так поздно. И вообще это фильм не для него, ничего не поймет. Антуан впадал в истерику и нарочно будил родителей, чтобы нас застукали на первом этаже у телевизора, включенного куда позже комендантского часа. У папы срывало крышу, и Поль получал по полной. Конечно же виноват был он, как всегда. Поль потом в порядке ответной меры пытался с Антуаном не разговаривать. Но долго не выдерживал. Мальчишка был такой обаятельный, такой ласковый. Все время старался привлечь к себе внимание, глядел на нас большими сияющими глазами, и мы таяли. И я только сейчас могу осознать, как должен был на него подействовать наш почти синхронный уход из дома. Однажды он признался, что всегда вспоминает время, когда мы жили дома впятером, с дикой ностальгией. Для него это был потерянный рай. Время, когда все само собой разумелось. О котором у него остались теплые, нежные воспоминания. Как так получается? Вот Полю все казалось холодным как лед. Ему так не хватало жестов и слов. Я только потом поняла: для родителей были важны только дела – обеспечить нам крышу над головой, образование, одежду, питание три раза в день. Чтобы мы ни в чем не нуждались. Чтобы у нас были все шансы. Для нежностей нужен досуг. Мелкие и крупные проявления чувств проходили по разряду привилегий.
В темноте послышался хнычущий голос. Старшая. У нее месячные, болит живот, она ищет спазмалгон. Небось все спальни обошла, пока меня отыскала.
– Ты у папы спрашивала?
– Нет. Он спит.
– А я? Я что делаю, по-твоему?
Эмма пожала плечами. Не видела, в чем проблема. И ведь она – девица своего поколения, нетерпимая к любым формам неравенства, гневно отвергает патриархат и выискивает, на что обидеться, в самых невинных шутках. Но похоже, оставляет эту свою обостренную бдительность и сознательность за порогом дома. То, что я после работы тащу на себе четыре пятых всех домашних дел, явно не мешает ей спать. Больше того, она активно поддерживает коллективное усилие, призванное меня добить: никогда ничего не убирает, не знает, как запустить стирку, заполнить какую-нибудь квитанцию, сварить себе яйцо или найти лекарство в косметичке. И разумеется, никогда не отвлекает отца подобными бытовыми мелочами. Ему положены только доверительные беседы о нежных чувствах, о сомнениях в выборе школьной программы, бурные споры вокруг какой-нибудь певички, сериала или участника телеконкурса. Обалдеть, насколько ничего не меняется в конечном счете. В смысле с отцами. Их ни в коем случае нельзя отвлекать, раздражать, создавать им неудобства, перечить – ненужное вычеркнуть. У нас у всех так было. Отцы бывали потверже и помягче, любящие и не очень, душевные и холодные, но все равно тут присутствовала крупица страха, уважения к вышестоящему, подчинения авторитету, пусть и чисто интеллектуальному. Мы все это так или иначе пережили. Мы все видели, как матери по любому поводу беспокоятся, что на это скажет муж. И оставляют кучу вещей на его усмотрение, чтобы он решил, – расходы, досуг, голосование, любой выбор, даже самый личный, самый интимный. И мы все это воспроизвели. Иногда чуть-чуть иначе, но все равно. Я сама так делала. И дочь туда же – не хочет будить Стефана из-за “девчачьих проблем” и спрашивать, где спазмалгон, зато является ко мне посреди ночи, притом что завтра у меня похороны отца. С чего она взяла, что мой сон менее важен, чем сон Стефана? И вообще мое время. Моя усталость. Мое мнение. Советы. Поощрения. Предостережения. Упреки. Когда я на нее ору, она только плечами пожимает. А стоит Стефану сделать ей хоть малейшее замечание, она два дня не спит, злится на себя, что его разочаровала. Но надо быть честной. Стефан это заслужил. Он в своем роде потрясающий отец. Нежный и терпеливый. Любящий и забавный. Хоть сама я давно не смеюсь его шуткам.