Оливье Адан – Под розами (страница 10)

– На что ты там смотришь? У тебя лицо перевернутое.

– Ни хрена себе!

– Что такое?

– Поль.

– Что Поль?

– Он приходил. В больницу. Навещал папу. По крайней мере дважды.

Антуан, перегнувшись через журнальный столик, выхватил у меня из рук телефон. Тоже всмотрелся в эти две фотографии, потом пролистал дальше. Я знала, что он ищет. Свои фото. Ему ли не знать, что не найдется ни одной, никаких шансов. Разве что сам отцу прислал. И со мной то же самое. Мы ни разу не видели, чтобы отец взял в руки телефон и запечатлел наши тревожные, унылые лица в те часы, что мы сидели у его изголовья, не зная, о чем говорить, не умея его приласкать, потому что нас этому не научили, даже Антуана, с которым родители обходились помягче – но не будем преувеличивать, он, конечно, был избавлен от криков, оскорблений, злобных приказов и пинков (скольких на самом деле? Поль получал их чаще, чем я, но я совсем не уверена. Иногда мне казалось, что на свою память в этом вопросе тоже нельзя положиться. Что повторяющаяся цепь событий могла превратиться в моем мозгу в единичный случай. Но вообще-то обратное тоже могло быть верным), однако откровенности и объятия у него с родителями тоже, по-моему, были не в ходу.

– Фак! Не верю! – воскликнул он, возвращая телефон.

– Чему ты не веришь? Что Поль его навещал? Или что папа снимал его, а не нас? А ты знаешь, что мама принесла ему кубик с фотографиями, тот, что стоял у них в спальне, со снимками их свадьбы, нас в детстве и моих малышей? Что, по-твоему, папа с ним сделал? Убрал в тумбочку на колесиках, ту, что стояла у кровати.

С чего это я ему вдруг про это рассказываю? Я же сама толком не знаю, что из этого следует. То ли мне вознегодовать, оскорбиться, то ли посмеяться, что отец даже на пороге смерти старался соблюдать приличия, замкнулся в своей стыдливости, не хотел, чтобы врачи, медсестры и кто-нибудь посторонний, вошедший в палату, сочли его слабым и сентиментальным. А может, попросту не знал, зачем ему эти фото. Антуан налил себе еще вина. Поль на террасе затушил окурок, раздавил носком ботинка, потом подобрал и сунул в портативную пепельницу, привезенную из Японии. По его словам, там у всех такие. По крайней мере были, когда он туда последний раз ездил. Все так быстро меняется. Моды, привычки. У него, во всяком случае, такое ощущение. Лично у меня другое. Мне, наоборот, все кажется неподвижным. Но мы с ним и впрямь живем в немного разных мирах. И привязываемся к разным вещам. Его мир точно шире моего, и двигается он в нем на больших скоростях, видит только его поверхность – так я себе говорила, когда злилась. А мой мир помещается в наперстке. Дом, больница, город, где я живу, и город, куда мы ездим на каникулы. Время от времени – Париж. Но меня это устраивает. Я никогда не мечтала о какой-то иной жизни. У меня не было особых амбиций, я просто хотела любить и быть любимой. И со Стефаном и Янном все ясно и понятно. Я больше не люблю Стефана, я теперь люблю Янна. И вовсе не жду, что он возьмет меня с собой в другую жизнь. Я просто хочу жить своей жизнью, но с ним. Сменить попутчика не значит непременно свернуть на другую дорогу.

Поль вошел к нам в гостиную, растирая руки.

– Черт, на улице холод собачий… Что такое? Вы почему на меня так смотрите?

– Ты ходил к папе в больницу?

Он на миг смутился. Потом, похоже, сдался. Да и какой смысл врать? У меня в руках доказательство, и наверняка он это знал не хуже меня.

– Да. Он вам разве не говорил?

Как на него похоже! Эта его манера уходить от ответа, менять угол зрения. И это сработало. Это срабатывало всегда и везде. Меня вдруг стал мучить один-единственный вопрос: почему папа нам не сказал, что виделся с Полем? Почему скрыл, что брат навещал его по крайней мере дважды? Что они разговаривали, наверно, объяснились и помирились – почему нет? А мама? Она-то нам почему ничего не сказала? Я взглянула на Антуана и поняла по его лицу, что он задается теми же вопросами. Ответ отчасти давали его стиснутые зубы: они ничего не сказали, потому что боялись реакции младшего сына. Наверно, они были больше готовы простить, чем он. Потому что они – родители, а не братья. А родители никогда не решатся потерять своего ребенка, пусть он даже последний сукин сын, подонок, преступник. В жизни таких поучительных примеров навалом. Достаточно открыть газету, а еще лучше – послушать людей, и все будет понятно.

– Это он попросил тебя прийти? – спросил Антуан.

– Нет. Я сам. Ну, в общем, я не оставил ему выбора. Мама сказала, что он в больнице и что осталось недолго. Вот я и заявился, пока не стало слишком поздно.

– Ну-ну. Спорим, ты решил, что это будет суперский материал для нового фильма или пьесы. Ведь так? Как всегда. Ты же не способен жить по-простому. Вечно тебе надо…

Антуан вдруг осекся. Как будто продолжать не имело смысла. Как будто эту стену не пробить.

– На сей раз я спать, – заявил он и встал, со второй попытки.

Он опьянел сильнее, чем я думала. Споткнулся на лестнице. Я вспомнила о детях, молилась, чтобы они опять не проснулись. Открылась дверь, и я услышала голос Стефана:

– Это что еще за тарарам? А, это ты. Ты меня напугал. Мог бы и потише, тут, между прочим, люди спят.

– Да неужели? – огрызнулся Антуан. – А еще тут, между прочим, у людей отец умер. Шут гороховый. Не удивляюсь, что Клер тобой сыта по горло…

Тут хлопнула дверь, и я поняла, что Антуан добрался до своей комнаты. Интересно, с чего это брат такое выдал, неужто я под действием алкоголя дала это понять и сама не заметила? А если Стефан спустится и начнет выяснять, что за дела, почему это я им сыта по горло, что я такого брательнику наговорила, что такое творится у него за спиной, у меня есть кто-то другой, да? Кто-то в больнице? Хирург? Так? Все как доктор прописал? Старшая медсестра и хирург на BMW? У него даже нет BMW, и он анестезиолог – я вела воображаемый диалог, притом что ничего не происходило. Наверно, Стефан опять лег спать. Мы поговорим об этом завтра – или никогда. Во всяком случае, позже, если у него есть хоть капля такта и он помнит, как и сказал Антуан, что мы здесь в самом деле потому, что папа умер.

– Я тоже спать пойду, – сказал Поль.

– Ты мне не расскажешь?

– Что именно?

– Как у вас все прошло с папой.

– Знаешь, рассказывать-то особо нечего. Мы с ним все помнили по-разному. Думаю, со временем каждый все перестроил под своим соусом. Наверно, я все преувеличил. А он, со своей стороны, постоянно все преуменьшал. И в итоге трещина стала еще глубже. Расстояние – еще больше. Со словами всегда так. Считается, что они должны нас сближать. Стирать недоразумение. А они, наоборот, только подливают масла в огонь.

– Будь добр, избавь меня от своих туманных теорий. Мне не нужен комментарий к тексту. Я просто спрашиваю: как все прошло? Что вы друг другу сказали?

– Ничего особенного. Ты же знаешь, какой был папа. Не слишком-то большой любитель болтать. Ну, не знаю. Поговорили о том о сем. Как он себя чувствует. Где у него болит. Что врачи говорят. Какая погода на улице. Он мне рассказал, как дела у кузенов, у кузин. То есть как дела… голые факты, ничего больше. Одного опять с работы уволили. Другой развелся. Третий ребенка родил. А у кого-то опухоль вырезали.

– Мама там была?

– Когда?

– Когда вы виделись.

– Была. Ну, как была… в начале и в конце. По-моему, хотела нас оставить вдвоем. Дать нам шанс поговорить. Ты же ее знаешь. Прямо ничего не сказала, но ей вдруг, как на грех, страшно захотелось чаю. И вернулась она через полтора часа. Якобы встретила в буфете бывшую соседку.

– И… И это все? Вы не сказали друг другу ничего важного? Не было…

– Чего не было? Попытки помириться? На отцовском смертном одре. Великая сцена: они прощают друг друга перед уходом в вечность? Нет. Ничего похожего. Он меня сфотографировал. Дважды. Я ему положил руку на плечо. Он мне улыбнулся. Вот и вся великая сцена. Даже не знаю, почему она разыгралась. Ни один из наших взаимных упреков никуда не делся. Но он меня дважды сфотографировал. Я положил руку ему на плечо. И он мне улыбнулся. Не знаю, что все это значило. Думаю, какая-то форма приятия. В смысле – у нас все вышло так. Но что-то по крайней мере вышло. Что-то было. Мы были отцом и сыном. Вот так мы ими были. Могло быть лучше. Могло быть хуже. Но какая-то история у нас случилась, и она принадлежит нам. Ладно, сестричка. В самом деле поздно. Теперь попробуй поспать. Нас ждет длинный тяжелый день, как говорится…

– Забавно.

– Что?

– У тебя прямо мания, вечно ты говоришь “как говорится”. Антуан не совсем неправ. Ты никогда не переживаешь вещи прямо. И никогда до конца.

– Наверно. Но в одном он ошибается: я ничего не могу с собой поделать. Я такой не потому, что снимаю фильмы. Я снимаю фильмы, потому что я такой. Чтобы немножко сократить расстояние. Пробить фильтр. Разорвать завесу.

Я изобразила, что играю на флейте, выслушивая его разглагольствования. Он улыбнулся:

– А потом меня же обвиняют, что я живу не прямо, а косвенно… Ладно, спокойной ночи. Ну… остатка ночи.

– Как говорится…

– Да. Как говорится…

Поль поднялся к себе в спальню, и ступеньки на этот раз скрипели так, словно на них ступал отяжелевший человек. И откуда вдруг тяжесть, подумала я. Потом взяла плед и свернулась калачиком на диване.