Оливье Адан – Под розами (страница 11)

Сцена четвертая

Антуан

Перед тем как лечь спать, я проверил почту. В половине второго пришло письмо от Эдуарда. Ужин с клиентом прошел удачно. Разумеется, из-за моего отсутствия пришлось слегка встать на уши, дело не его и роль тоже, но, в общем, он считает, что скорее выкрутился. Может он взамен на меня рассчитывать на послезавтрашней презентации? Я отметил это “взамен”. Я прекрасно видел, в каком он был смущении, когда я сказал, что на ужине быть не смогу, хороню отца. И все-таки он сделал попытку. Похороны ведь завтра, да? И это где, в полутора часах от Парижа?

– А во сколько начало? – спросил он.

– В одиннадцать, по-моему. Но я хочу накануне вечером побыть с матерью и сестрой.

Рожа у него была такая, как будто я говорю по-китайски. Вернее, нет. Я не так выразился, учитывая, что Эдуард свободно на нем говорит – по его словам, надо быть круглым идиотом, чтобы в сегодняшнем мире не выучить китайский, это должно быть обязательным, как с английским. Так или иначе, он делал вид, что не понимает, зачем мне так уж нужно быть с родными накануне вечером. А главное, как это может служить оправданием для отмены решающего ужина с крайне перспективным клиентом, которого я обрабатывал несколько месяцев и сделка с которым была страшно выгодна для фирмы.

– Окей, только без глупостей, ладно? – наконец уступил он. – На презентации ты будешь. Не подведешь меня. Знаешь, вообще-то лучший способ справиться с горем – это снова погрузиться в работу, немедленно.

Я хотел было послать его лесом, но в итоге кивнул, отказался от первоначальных своих планов: остаться после похорон еще на денек и на уикенд, раз уж так совпало. Само собой, он может на меня рассчитывать, сволочь. Чувств как у улитки, одна говенная позитивность. И долбаная динамичность. И патерналистская чушь о том, как он якобы заботится о благополучии служащих: свободный график, куча пространств для отдыха, полон рот дружелюбной атмосферы, развеселые семинары для поддержания командного духа и сплоченности. А взамен вас душевно просят быть безропотными крепостными.

Я нажал на иконку “создать новое сообщение”. Открылось окно, и я вбил в адресную строку имейл Лиз. Столько лет прошло, вряд ли адрес еще рабочий. Но я все-таки написал пару строк. Отец только что умер, я приехал на похороны, думаю приехать еще раз на уикенд, позаботиться о матери (зачем я это пишу? Что за детский сад? Можно подумать, мать нуждается в чьей-то “заботе”. Стер и написал “побыть с матерью”). Если у нее случайно найдется свободная минутка, я был бы рад с ней повидаться. Перечитал и понял, до чего это воняет эмоциональным шантажом. А еще – что попытка обречена на провал. На кой черт я ей сдался? У нее есть Эрик. Двое детей. Своя жизнь, в которой я не появлялся долгие годы. Свой шанс я упустил, притом давно, и никто об этом не жалеет, кроме меня. Небось и не вспоминала обо мне. Я все стер, закрыл компьютер и растянулся на кровати. И тут на меня навалилась печаль. Тяжелая как свинец. Всю последнюю неделю так было. Накатывало волнами. Огромные массы воды бились об меня, я тонул, задыхался. Мне вспомнился Эдуард с его фигней про горе. Моральный дух за три дня. Смерть отца – это для лузеров. Если и есть сфера (их немного, но, по-моему, они есть), где для меня не работает лозунг “хотеть – мочь”, то вот она. Я в этом убедился, когда отца потеряла Лиз. Я тогда был в первых рядах. Своими глазами видел, что такое настоящая опустошенность, острейшая боль, истошный крик. А в последние месяцы у меня было впечатление, что я теряю отца беспрерывно. Как будто он все умирал и умирал, раз за разом. Началось с вердикта врачей. Продолжилось после госпитализации. Потом он впал в беспамятство. Обезболивание. Паллиативный уход. Сама кончина. Завтра будут похороны. И все это будет продолжаться долгие дни, месяцы, годы. Каждый раз, вспоминая, что он умер, я буду терять его снова и снова. Каждый раз, когда, на пару часов забывшись, опять подумаю о нем. Каждый раз мне придется повторять это себе, чтобы усвоить. Каждый раз придется сознавать, что его больше никогда не будет. Окончательно. Бесповоротно.

Я услышал шаги в коридоре. Зажегся свет. Дверь у меня была открыта. Я увидел мать, полусонную, утопающую в ночной рубашке. В туалет пошла, наверное. Наши глаза встретились.

– Не спишь? – спросила она.

Я пожал плечами.

– А ты?

Она покрутила рукой – более или менее.

– Брат твой приехал?

– Да. Он у себя.

Она вдруг просияла. Как же меня это взбесило: прямо лучилась радостью, что старший сын здесь. Придушил бы.

– Вот видишь? – бросила она, словно поучая неразумного ребенка. – Я же говорила, он приедет. Я была уверена.

– Почему ты нам не сказала, что он приходил навестить папу? – Голос у меня звучал резче, чем мне хотелось.

Мама попятилась. Ушла в оборону, я отлично видел.

– Что? Ты о чем?

– Мама. Прекрати…

– Что прекрати? Это он вам сказал?

Я кивнул. Она покачала головой:

– Я… я просто забыла. Все было так… В последнее время… Я не подумала. Вылетело из головы. И потом, это было их дело, их двоих. Никого больше не касалось. Не имело к вам никакого отношения. Но, если хочешь, мы об этом поговорим, позже. Сейчас надо спать. Пойду лягу.

Она закрыла дверь, чтобы закончить разговор. Через несколько минут я услышал, как она возвращается к себе в комнату. И подумал: сколько раз, по скольким поводам она отвечала “поговорим об этом позже, если хочешь”. Я-то и вправду хотел. Но это “позже” так и не наступало. Что с ней, что с папой, вечно приходилось довольствоваться обрывками, намеками, недомолвками, многозначительным молчанием. И я к этому приспосабливался, как правило. Я был из того же теста. И Клер тоже. Только Поль у нас был любитель страстных исповедей, доверительных бесед, рассуждений о психологии и чувствах. По крайней мере в своих фильмах и пьесах. В жизни, по-моему, все было иначе. Обычно он мне казался холодным, отстраненным, лаконичным. Ускользающим. Но наверное, не мне судить. В сущности, он прав. Мы так мало друг о друге знаем. У нас с ним так все и осталось, как в те времена, когда он был студентом и еще приезжал домой на выходные. Мы уже тогда стали терять друг друга из виду. Но в то время я этого не сознавал по-настоящему. О, как я ждал, когда он удосужится провести денек с нами. А если и Клер приезжала, так еще лучше. Несколько часов все было как раньше. Как будто они меня и не бросали. Поль стучался ко мне, садился на кровать, а я за столом делал уроки. Он говорил, а я делал вид, что усердно пишу. Я упивался его словами. Слушал про ту жизнь, какой он жил вдали отсюда, вдали от меня. С кем он встречался. Куда ездил. Какие успел посмотреть фильмы и спектакли, послушать концерты. Он советовал мне всякие книги и диски, хоть вкусы у нас были разные. Рассказывал истории. Как на улице шел за Патрисом Шеро[12] и так и не осмелился к нему подойти. Как в “Одеоне” заметил среди публики, на балконе, Катрин Денёв, а сам сидел на галерке, на самой верхотуре. Я слушал, меня все это не особо интересовало, собственно, не то чтобы я обо всех этих штуках мечтал, но был за него рад. Главное, мы были вместе, он со мной разговаривал. Потом был мой черед, он внимательно слушал, давал советы, если я просил, подбадривал меня, стебался надо мной. Как брат. Потом мы в итоге спускались к Клер, она внизу болтала с родителями. Вместе накрывали на стол. Потом за него садились. Все пятеро. Как раньше. Как всегда.

Довольно быстро Поль стал приезжать все реже. И я понемногу выпал из его жизни. Вскоре я уже фигурировал в ней только на обочине.

Я снова включил компьютер. Снова написал Лиз и на сей раз кликнул “отправить”. В конце концов, умер у меня отец или не умер, она мне ничего не должна. Ей незачем себя заставлять. У нее целый набор возможных отговорок. Я выключил свет. И тут же вспыхнул телефон: пришел имейл. Она. Ответила через секунду. Я невольно увидел в этом знак. Конечно, она будет рада повидаться со мной на выходных. И приносит свои искренние соболезнования. Я задумался: что ее подвигло так быстро ответить, сейчас, посреди ночи? Почему она не спит в такой час, сидит за компьютером или с телефоном? Может, вернулась с какого-то праздника или ужина? Может, просто встала попить воды, не удержалась, заглянула в телефон, как мы все, ожидая невесть чего, подстерегая какой-то знак в ночной тиши? Или у нее бессонница? Она тревожится? Ее терзают сомнения? Она несчастна? Я вспомнил про Сару, про ребенка, которого она теперь носит. Я на него нехотя согласился, но мне чем дальше, тем больше казалось, что я ввязался не в свою жизнь. Напялил чужой костюм. Не думал, что все так далеко зайдет. Не с ней я мечтал в один прекрасный день создать семью. Не на такую семью рассчитывал. У меня и в мыслях не было, что мы в итоге съедемся. Переезд назначен на будущий месяц. Квартиру мы ходили смотреть за два дня до папиной смерти. Неплохая квартира, мы оформили бумаги, хотя, в сущности, ни мне, ни Саре она особо не нравится. Мне хотелось чего-нибудь вроде тех больших светлых штук с большим балконом и окнами до пола, что нависают над парком Мартина Лютера Кинга в Батиньоле – современное здание, стекло, дерево и неотделанный бетон, хотелось деревьев, четких линий, неба и водной поверхности, в таком месте чувствуешь себя везде и нигде. Хоть в Париже, хоть в Лондоне, Берлине или Осло. Она предпочитала типичное парижское жилище с паркетом и лепниной. Даже с балками на потолке, если на то пошло. Мы решились, только когда стало ясно, что она беременна. Вернее, это она меня уговорила. По ее словам, это уже ни на что не похоже – жить по отдельности, когда намечается младенец. Но о том, чтобы ей переехать ко мне, не может быть и речи. Моя квартира ей кажется слишком холодной, безликой, и потом, она же совсем не приспособлена, придется все ломать и переделывать, сносить все, чтобы устроить детскую. А я терпеть не могу район, где она живет. Она немножко поспорила, она не может оторвать от сердца эти улицы, этих людей. Не совсем понимаю, о чем она. Квартал жутко стремный, вокруг все уродское, грязное… Но она утверждала, что ей нравится в нем “народный дух”. Я чуть было не переспросил: это что за бред? Для нее это, что ли, развлечение – взаправду видеть взаправдашних людей? Наследница состояния живет среди бедноты, чтобы успокоить свою нечистую совесть? Считает себя лучше, чем она есть, имея по соседству арабов и черных, хоть не разговаривает ни с кем, кроме торговца фруктами и его домработницы? Но я позволил себе сказать только одно: