Оливер Ло – Системный Друид. Том 3 (страница 39)

Щели между брёвнами заделывал мхом и глиной, замешанной на конопляном волокне, которое Торн хранил в мастерской для починки верёвок. Мох вбивался в щели деревянной лопаткой, плотно, слой за слоем, а глиняная замазка ложилась поверх, заполняя мельчайшие зазоры. Кропотливая монотонная работа — я двигался вдоль стены сантиметр за сантиметром, проверяя каждый стык на ощупь, прикладывая ладонь к поверхности и чувствуя, где ещё тянет сквозняком.

Дед тем временем перебирал запасы в мастерской. Я слышал, как он гремит склянками, бормочет что-то над тиглем, дважды выходил во двор за водой из ручья и один раз за охапкой дров, которые унёс в мастерскую с таким видом, будто нёс золотые слитки. На обед он приготовил густую похлёбку из сушёного мяса с корнеплодами, которую мы съели за столом, не тратя время на разговоры, и вернулись к работе.

К вечеру очередного дня хижина преобразилась, и я стоял на крыльце, осматривая результат. Крыша перекрыта целиком, свежие доски лежали ровными рядами, стыки блестели чёрной смолой. Стена у двери залатана, новые брёвна подогнаны плотно, конопачены до последней щели. Пол в углу больше не проседал, камни под ним держали вес надёжно. Поленница под навесом выросла до потолка, и запах свежей берёзы мешался с запахом смолы и мокрого мха.

Торн вышел на крыльцо, встал рядом. Мы молча смотрели на дом. Дождь снова сеялся из серого неба мелкой моросью, но внутри хижины было сухо и тепло, и ни одна капля не просочилась через новую крышу.

— Справились, — сказал Торн, и в этом слове уместилось больше, чем в любой длинной речи.

Он сказал «справились». Дед и внук, латающие общий дом перед зимой, которая обещала быть долгой и злой.

Дождь шуршал по новой крыше ровным, успокаивающим звуком, и капли стекали по промазанным стыкам, не находя пути внутрь.

Глава 14

Ночной урожай

Раскрытая котомка лежала на столе, и я укладывал в неё содержимое, которое могло мне понадобиться в дальнейшем.

Нож с клыковой рукоятью на пояс, лук Борга за спину, колчан с пятнадцатью стрелами. Верёвка, моток в двадцать метров, смотанный тугой восьмёркой. Три склянки Сорта для сбора образцов, каждая обработана изнутри консервирующим составом. Водонепроницаемый плащ из кабаньей шкуры поверх куртки, капюшон откинут на спину. Сухой паёк: полоски вяленого мяса, горсть орехов, вымоченных до мягкости, два сухаря из ржаной муки.

Зелья заняли отдельный карман. Мазь заживления из каменного бархата, два пузырька. Универсальное противоядие на основе пижмы и имбиря, один пузырёк. «Ночная прогулка» для обострения ночного зрения, две порции в берестяных склянках, запечатанных воском. Укрепляющий отвар во фляге, разбавленный водой из ручья у хижины.

Торн появился на пороге, когда я затягивал последний ремень на котомке. Старик стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и наблюдал за сборами с выражением, которое я научился читать за эти месяцы: молчаливая оценка без ворчания, а значит, одобрительная.

— Куда собрался?

— За редкими растениями. Сорт рассказал про так называемое окно природы, сочетание луны и дождей, при котором цветут те, кого обычно не дождёшься годами. Водный Лотос на озере Тихих Вод и Ночная Лилия в дубовой роще на севере.

Торн хмыкнул, и его кустистые брови чуть сдвинулись. Он оторвался от косяка, прошёл к столу, потрогал пальцем склянки, проверяя пробки.

— Знаю я про это окно. Последний раз такое было шесть лет назад, я тогда сам ходил за лотосом, — он потёр подбородок, и жёсткая борода зашуршала под ладонью. — Только учти, в такую погоду лес опаснее обычного. Звери мигрируют, это ты и без меня заметил. Но дело в другом. Земля сама делается ненадёжной. Овраги заполняются водой за часы, тропы размываются там, где вчера ещё можно было пройти посуху. Корни разбухают от влаги и выскальзывают из-под ног. Два раза я видел, как целые пласты склона съезжали вниз после затяжного дождя, вместе с деревьями и всем, что на них росло.

Я кивнул, затягивая ремень котомки.

— Буду осторожен.

Торн посмотрел на меня из-под бровей тяжёлым пристальным взглядом, который появлялся у него в моменты, когда слова «буду осторожен» звучали слишком привычно и потому вызывали сомнения. Потом качнул головой, принимая мой ответ таким, каким он был, и отступил от двери.

— Лотос собирай ночью, когда луна выглянет. Днём бутоны закрыты, толку от них нет. А лилию, ту ищи под старыми дубами, где полог самый плотный. Она любит, чтобы лунный луч пробивался через листву и падал на мокрую землю. Без дождя и луны одновременно бутон останется закрытым.

Это я уже знал от Сорта, но промолчал. Торн повторял по привычке, и в этих повторах прятал заботу, которую иначе выразить не умел. Поэтому лучше ничего не говорить, а то еще получу нагоняй от него.

Я закинул котомку на плечи, проверил нож на поясе и лук за спиной.

— Вернусь к утру.

Торн кивнул и отступил от двери, больше ничего не сказав.

Воздух снаружи лёг на лицо влажной прохладной ладонью. Морось висела мельчайшей взвесью, оседая на ресницах и волосах серебристой пылью. Я натянул капюшон, поправил лямки котомки и зашагал по тропе, ведущей на юго-восток, к Озеру Тихих Вод.

Первый час пути прошёл привычной тропой через ельник за хижиной. Деревья стояли плотно, кроны смыкались над головой пологом, сквозь который дождь почти не пробивался, стекая по хвое и ветвям тонкими ручейками, собиравшимися в лужицы у подножий стволов. Напитанный влагой мох под ногами пружинил, и каждый шаг оставлял отпечаток, который тут же заполнялся мутной водой.

Земля здесь, действительно, раскисла основательно. На пологих участках тропа превратилась в полосу грязной каши, где сапоги вязли по щиколотку, а на спусках приходилось хвататься за стволы и корни, потому что ноги ехали по глине. Торн был прав, корни деревьев, обычно надёжные, набухли от воды и покрылись скользкой плёнкой, на которой подошвы не держались.

Дождь то усиливался, хлеща по капюшону тяжёлыми каплями, от которых плащ из кабаньей шкуры темнел и тяжелел, то стихал до мороси, сквозь которую лес проступал размытыми серо-зелёными контурами. В промежутках между порывами я слышал лес, глухое бормотание ручьёв, переполнившихся дождевой водой, скрип стволов, раскачиваемых порывистым ветром в верхних ярусах крон. Мелкая живность ушла в укрытия, забившись в норы и дупла, и подлесок стоял пустой.

Усиленные Чувства работали на полную мощность, фильтруя фоновый шум дождя и выделяя звуки, требующие внимания и предупреждающие об опасности. Дважды я слышал движение в кустах справа от тропы, тяжёлый шорох крупного тела, продирающегося через подлесок. Оба раза зверь проходил стороной, в двадцати-тридцати шагах, не приближаясь. Я ловил обрывки мускусного запаха мокрой шерсти, но определить по нему вид зверя не мог — слишком далеко, слишком размыто дождём.

Следы миграции попадались чаще, чем я ожидал. Сломанные ветки на высоте пояса, где крупный зверь продирался через заросли, не разбирая дороги. Глубокие вмятины в грязи, оставленные копытами, каждая заполнена водой, края оплыли. Свежие борозды от когтей на коре деревьев, с выступающими каплями смолы. Звери снялись с мест и двигались, но направления их перемещений были хаотичными, ломаными. Одни следы уходили на юг, другие на восток, третьи петляли кругами.

Звери уходили от чего-то, а куда бежать, определить, похоже, не могли. Мысль зацепилась за это наблюдение и не отпускала. Что встревожило лес до такой степени? Маркус говорил о волках, бросивших территорию, о медведице, поднявшейся вверх по хребту вместо того, чтобы залечь в берлогу. Сорт объяснял всё «окном природы» и сдвигом маны в отдельно взятой локации. Торн упоминал замедление Лей-линий. Ни одно из объяснений не закрывало вопроса целиком.

Сейчас задача другая, разберусь позже.

Озеро показалось среди деревьев ближе к полудню, хотя в пасмурном свете дня точное время определить было трудно. Солнце пряталось за сплошной серой пеленой, лишь изредка выглядывая бледным пятном, которое тут же затягивало новым слоем облаков.

Я вышел на каменистый гребень, откуда открывался вид вниз, на ложбину между двумя покатыми холмами, заросшими ольхой и старым ивняком. Ивы склонялись к воде длинными ветвями, касаясь поверхности кончиками листьев, и дождевые капли стекали по ним цепочками, срываясь в озеро мелкими всплесками. Бурый жёсткий камыш теснился вдоль берега густой стеной, его тяжёлые початки поникли от влаги.

Озеро было небольшим, шагов семьдесят в поперечнике, почти правильной округлой формы. Поверхность воды рябила от дождя мелкой сеткой кругов, которые пересекались и накладывались друг на друга, создавая подвижный серебристый узор. Тёмная вода отливала болотной зеленью, характерной для стоячих водоёмов с илистым дном.

В центре, за полосой камышей, виднелись широкие плоские листья, лежавшие на воде тёмно-зелёными блюдцами, каждое размером с две раскрытые ладони. Между листьями поднимались плотные закрытые бутоны с восковой поверхностью, по которой скатывались дождевые капли.

Водный Лотос, именно так его описывал Сорт.

Я спустился с гребня, осторожно цепляясь за мокрые корни ольхи, и устроился под раскидистой ивой у самого берега. Её ветви свисали до земли, образуя подобие шатра, сквозь который дождь проникал скупо, отдельными каплями, находившими щели между листьями. Здесь было относительно сухо, мох под ногами лишь чуть влажнел, и я расстелил на нём запасную тряпку из котомки, усевшись на неё и привалившись спиной к стволу.