Оливер Ло – Системный Друид. Том 3 (страница 38)

Сорт вздохнул, и азарт на его лице уступил место тоскливому сожалению.

— Я слишком стар, Вик. И слишком осторожен. Лезть в лес ночью, под дождём, в полнолуние, когда мана-звери активны и непредсказуемы, это работа для молодого крепкого парня, а старый алхимик с больными коленями — в таких условиях только обуза. Раньше, лет двадцать назад, может, рискнул бы. Теперь остаётся только мечтать и записывать в тетрадку.

Он посмотрел на меня из-под бровей, и я прочитал в его глазах вопрос, который он не стал задавать вслух.

— Где искать? — коротко спросил я.

Сорт мгновенно просиял. Как будто бы я отказался от такой возможности после его подробных рассказов… он неплохо знал меня, как и я его.

— Ночная Лилия — северная часть Предела. Там, где старые дубы стоят так плотно, что полуденное солнце до земли не добирается. Знаешь место?

— Знаю. Дубовая роща за каменным языком, в двух часах от хижины.

— Вот именно. Лилия любит границу света и тени, ей нужен лунный луч, пробивающийся сквозь полог, и влажная почва под ногами. Ищи у подножия самых старых стволов, там, где мох переходит в папоротник, — он помедлил. — Водный Лотос — сложнее. Ему нужна стоячая вода, озеро или пруд, и чтобы лунный свет падал на поверхность без помех. Есть такое место — Озеро Тихих Вод, в низине за восточным распадком. Мало кто туда забирается, тропа путаная, а берега заболочены.

Я записал оба места в блокнот, который носил во внутреннем кармане. Сорт тем временем выставил на прилавок три пустых склянки, запечатанных сургучом, с широкими горловинами, рассчитанными на сбор нежных лепестков.

— Вот. Бери. Склянки обработаны изнутри составом, который замедляет окисление. Лепестки в них продержатся до трёх суток без потери свойств, — алхимик снова помедлил, пожевав губы, потом добавил тише: — Если принесёшь хоть один цветущий экземпляр, Вик, хоть один, я тебе за него заплачу столько, что на зиму хватит с запасом.

Все же желание заполучить такую редкость превысило его природную жадность.

— Посмотрим, — я убрал склянки в котомку, пожал Сорту руку и вышел под дождь, который за время разговора усилился, перейдя из мороси в ровный настойчивый поток.

Следующие три дня я провёл под крышей хижины, и каждый час этого времени был занят.

Крыша текла сильнее, чем я думал. Осенние ливни, начавшиеся после двух сухих недель, обнажили каждое слабое место. Пятно на потолке над лежанкой Торна расползлось до размеров тарелки, по стене у очага ползла тёмная полоса сырости, а в углу рядом с сундуком пол прогнулся, просев под собственным весом, отяжелевшим от впитанной влаги.

Доски, закупленные у плотника ещё неделю назад, лежали прислонённые к стене хижины, укрытые от дождя куском холстины. Смола в глиняном горшке, кованые гвозди от Фрама, инструменты, одолженные у Борга. Я дождался первого прояснения, короткого окна в полтора часа, когда тучи разошлись и солнце выглянуло, робко прощупывая землю бледными лучами, и полез наверх.

Крыша хижины была сложена из нескольких слоёв: нижний ряд толстых жердей, поверх него кора, потом слой мха для утепления, и верхний настил из досок, уложенных внахлёст. Проблема была в верхнем слое. Доски рассохлись за лето, между ними образовались щели, через которые дождь проникал ко мху, мох набухал и продавливал кору, а кора лопалась и пропускала воду дальше, к жердям и потолку.

Я снял прогнившие доски, одну за другой, поддевая их и откладывая в сторону. Мох под ними оказался чёрным, слежавшимся в плотную массу, от которой несло затхлостью. Выгреб его руками, горстями, стараясь не повредить кору, которая кое-где ещё держалась.

Новые доски ложились ровнее, плотнее, каждая подогнанная к соседней с минимальным зазором. Стыки промазывал густой чёрной смолой, разогретой на маленькой жаровне, которую притащил наверх. Смола текла лениво, заполняя каждую щель, и запах её перебивал даже сырость.

Торн появился к полудню первого дня, видимо, пришлось задержаться и ночевать в лесу — такое происходило время от времени, поэтому и я не переживал. Он вернулся из леса с мешком каких-то корней и пучком трав, которые старик нёс бережно, как новорождённого. Увидел меня на крыше и остановился посреди двора, задрав голову. Борода его шевельнулась, рот приоткрылся, и я приготовился к ворчанию, которое обычно предшествовало любому комментарию деда.

— Гвозди ровнее вбивай, — бросил он вместо приветствия, щурясь на солнце. — Третий слева косо сидит, доска перекосится, когда намокнет.

Я посмотрел на третий гвоздь. Он был вбит ровно.

— Это тень от стропила, — буркнул я. — Гвоздь прямой.

Торн хмыкнул, почесал бороду и ушёл в дом. Через минуту из-за двери донёсся стук, скрежет и глухое ворчание, будто старик выговаривал что-то очагу. Когда я спустился за новой порцией смолы, обнаружил, что Торн разобрал часть стены у двери и перекладывает нижние брёвна, заменяя два подгнивших на свежие, которые откуда-то добыл, пока я возился наверху.

— Давно собирался, — буркнул он, не оборачиваясь, и продолжил работу.

Мы трудились параллельно, каждый на своём участке, почти не разговаривая. Молчание между нами стало рабочим и привычным, каким оно бывает между людьми, которые делают одно дело и не нуждаются в словах, чтобы координировать усилия. Когда мне понадобился рубанок, Торн протянул его через окно, прежде чем я успел попросить. Когда ему потребовалось придержать бревно, я оказался рядом, упёрся плечом и держал, пока он подгонял паз.

К вечеру второго дня Торн вышел на крыльцо с двумя кружками горячего отвара, протянул одну мне, сел на ступеньку, привалившись спиной к перилам, и оглядел двор. Свежая поленница, сложенная мной под навесом, поблёскивала смолистыми торцами. Стена у двери была залатана, рыжие новые брёвна ещё светлели на фоне потемневших старых. Крыша, пока недоделанная, уже выглядела крепче, новые доски лежали ровно, промазанные стыки поблёскивали чёрным.

Хорошая работа как ни посмотри.

— Зима будет суровой, — сказал Торн, глядя куда-то поверх деревьев.

Я отхлебнул из кружки. Горький отвар согревал как хорошо растопленная печь.

— Знаков этого хватает, — Торн поставил кружку на ступеньку и начал загибать пальцы. — Птицы улетели на десять дней раньше обычного, синицы сбились в стаи ещё в начале месяца. Кора на берёзах утолщилась на северной стороне, я вчера проверял, на треть плотнее прошлогодней. Муравьи насыпали кучи вдвое выше обычного. Шиповник в этом году уродился в три раза гуще, а это верный знак — лес запасается впрок.

Он помолчал, отпивая из кружки.

— Мана тоже ведёт себя иначе. Лей-линии замедляются, потоки становятся гуще и ленивее, будто лес втягивает энергию внутрь, к корням, к самому основанию. Так бывает перед долгими холодами, когда земля промерзает глубоко и деревьям нужен запас, чтобы пережить это время.

— Насколько суровой будет зима? — спросил я.

Торн посмотрел на меня из-под кустистых бровей, и морщины на его лице залегли глубже.

— Последний раз такие знаки я видел двадцать три года назад. Той зимой снег лёг в начале ноября и не сошёл до конца марта. Ручьи промёрзли до дна, молодые деревья лопались от мороза по ночам, и звук был такой, будто кто-то ломал хребты. Стая волков подошла к деревне и задрала двух коров прямо за оградой, потому что в лесу добычи не осталось. Но это то, что видели жители местных деревень, в лесу же происходил поиск еды и, сам понимаешь, чем это закончилось, — он отставил кружку. — Мы потеряли тогда три молодых дуба у хижины и половину посадок серебрянки на южном склоне. Я выхаживал лес ещё два года после той зимы.

Я после нашего разговора мысленно составлял список задач. Дрова — в первую очередь, и много. Вяленое мясо, сушёные травы, запас лечебных составов на случай обморожений и простуд. Утепление хижины, заделка каждой щели, через которую может задуть. Запас кристаллов маны для экстренного восполнения резерва, если придётся использовать Каменную Плоть или Молниеносный Шаг в условиях, когда медитация у вяза будет затруднена из-за глубокого снега и мороза.

— Крышу доделаю завтра, — сказал я, поднимаясь. — Потом возьмусь за пол в углу и щели между брёвнами.

Дед кивнул, допил отвар и тоже встал. Посмотрел на хижину, на свежие доски крыши, на залатанную стену, на поленницу. Потом перевёл взгляд на меня, и я увидел на его лице выражение, которое видел всё чаще в последние недели.

— Когда ты вернулся с того света после отравления, — старик говорил негромко, будто размышляя вслух, — хижина была запущена. Крыша текла, стены отсырели, пол в трёх местах проседал. Я знал обо всём этом и откладывал, потому что… — он замолчал, потёр ладонью загривок, — потому что одному тяжело. Руки есть, а сил на всё не хватает. Отравление забрало больше, чем я думал, а потом навалилось столько дел с лесом, со звероловами и прочим, что хижина оставалась последней в очереди.

Он положил тяжёлую ладонь мне на плечо, и пальцы крепко сжались.

— Хороший дом получается, внук.

И ушёл в мастерскую, оставив меня стоять на крыльце с пустой кружкой и теплом под рёбрами, которое шло откуда-то изнутри, от самых костей.

На третий день я занялся полом, начав с угла рядом с сундуком, который просел из-за того, что земля под каменной подкладкой размылась осенними ручьями, стекавшими с холма позади хижины. Я выгреб сырой грунт, подложил плоские камни, собранные у ручья, утрамбовал, заполнил пустоты между ними смесью глины и мелкого щебня. Сверху уложил свежие доски, плотно подогнанные, промазал стыки тем же составом из смолы и воска, который использовал на крыше.