Оливер Ло – Системный Друид. Том 2 (страница 42)

Рассказать о другом мире и другой жизни, о человеке, чья душа каким-то образом оказалась в теле шестнадцатилетнего мальчишки на краю магического леса. Рассказать мог бы, но толку от такого рассказа здесь и сейчас было бы мало.

— Наблюдение, — ответил я, подбирая слова. — Любой зверь — это, по сути, набор привычек. Как он двигается, куда смотрит, что нюхает, когда замирает. Всё это рассказывает историю, которую можно прочитать, если знаешь язык. Мана-звери сложнее обычных, у них другие привычки, другие инстинкты. Но база та же. Хищник защищает потомство. Раненый зверь прячет слабость. Альфа жертвует собой ради стаи. Это работает одинаково для волка, для пантеры, для тигра.

Ярек слушал, кивая на каждое слово.

— А то, что ты её отпустил? Как ты понял, что она уйдёт, а не бросится на тебя?

— Она мать, как бы странно это, возможно, ни звучало, — я пожал плечами. — Трое слепых котят в норе. Каждая секунда, которую она тратила на бой со мной, была секундой, оставлявшей их без защиты. Когда я показал, что знаю про гнездо, расклад для неё изменился. Бой перестал быть вопросом территории и стал вопросом выживания потомства. А мать, любая мать, выберет детей, каждый раз. Даже если ей придётся отступить и уйти.

Костёр стрельнул искрами, оранжевая россыпь взлетела к темнеющему небу и растаяла среди первых звёзд. Борг молча подкинул ветку в огонь, и она занялась жёлтым пламенем, осветив его лицо снизу вверх.

— Для тебя лес — это дом, — произнёс Мартин задумчиво, глядя в пламя. — Для нас он… ресурс. Добыча, шкуры, мясо, древесина. Мы берём, что нужно, и стараемся, чтобы осталось на следующий сезон. Вроде бы правильно, но… — он замолчал, подбирая слова. — Ты смотришь на это по-другому.

— Лес — это живая система, — я говорил медленно, стараясь подбирать слова так, чтобы меня поняли правильно, и не было никаких двойных толкований. — Каждый зверь, каждое дерево, каждый гриб и каждый жук — часть единого целого. Убери волков, олени расплодятся и объедят подлесок. Исчезнет подлесок, пропадут гнездовья птиц, а за ними расплодятся насекомые. Одно тянет за собой другое, и в итоге лес, который кормил три деревни, превращается в пустошь. Мы здесь — тоже часть этой системы, и наша задача — брать ровно столько, чтобы равновесие сохранялось.

Браун слушал молча, вертя в пальцах угольную веточку. Когда я закончил, он коротко хмыкнул, убрал веточку и посмотрел на меня с выражением, которое я видел у людей, столкнувшихся с идеей одновременно простой и неудобной, потому что она переворачивала привычный порядок вещей.

— Непростая мысль, парень. Непростая, но справедливая.

Костёр прогорал, угли оседали, и тепло собиралось у земли плотным слоем, пахнущим берёзовым дымом и хвоей. Охотники расползались по лежанкам, устраиваясь на ночь. Ярек завернулся в шкуру, Мартин лёг рядом с ним, Ольм устроился у валуна, прикрыв глаза, но продолжая дежурить рядом с Дереком. Борг взял первую караульную смену. Где-то в темноте за гребнем коротко тявкнула лиса, и бывалый охотник повернул голову на звук, привычно определяя расстояние и направление.

Я лежал на расстеленном плаще, глядя на звёзды, которые проступали сквозь прорехи в облаках, яркие, колючие, похожие на кристаллы маны на ладони. Покров Сумерек, полученный от альфы, ощущался лёгким давлением на коже, будто на плечи накинули невесомую ткань, которая чуть приглушала свет вокруг и делала контуры собственного тела размытыми. Новая способность требовала освоения, и я уже предвкушал первые эксперименты.

Тело гудело от усталости. Рёбра ныли после удара лапой, ссадины на руках саднили, мышцы тянуло после дня ходьбы с носилками и полным колчаном. И, несмотря на всё это, сон пришёл быстро.

К вечеру четвёртого дня обратного пути показалась вырубка вокруг Вересковой Пади — широкая полоса пней и молодой поросли, отделявшая деревню от стены леса. Солнце висело низко, окрашивая всё вокруг закатной медью, и дым из печных труб поднимался белыми ровными столбиками в безветренном воздухе.

Дерека подхватили на носилках двое парней с ворот, и Ольм пошёл рядом, придерживая раненого за плечо, хотя следопыт сердито отбивался здоровой рукой, утверждая, что «ноги целы и нечего таскать его, как мешок с репой». Целитель встретил процессию на пороге дома и без всяких препирательств увёл раненого внутрь. Когда дверь за ними закрылась, Ольм наконец позволил себе выдохнуть и сел на завалинку, привалившись затылком к стене. Пальцы следопыта всё ещё сжимали ремень от носилок, и он разжал их с усилием, одну руку за другой, будто забыл, как это делается.

У ворот собрались зеваки. Слух о том, что охотники вернулись с охоты на пантер, разнёсся по деревне быстрее, чем мы успели пройти половину главной улицы. Бакалейщик выглянул из-за прилавка, двое мальчишек подбежали к носилкам с Дереком, заглядывая под навес, пока Ольм не шуганул их одним взглядом.

У дома Борга охотники из Ольховых Бродов остановились. Мешки с трофеями, шкуры, клыки, ядра свалили на крыльцо, и Борг, расправив плечи, повернулся к Брауну. Крепкое долгое рукопожатие завершило совместный поход лучше любых слов.

— Спасибо, Борг, — Браун задержал его руку в своей. — За людей, за помощь, за всё. Приезжай к нам в Броды. Хозяйка моя давно просила тебя в гости, я уже со счёту сбился, сколько раз она мне напоминала.

— Приеду, — Борг кивнул. — Когда реку подморозит и ехать будет проще. И Хельгу захвачу, пусть с твоей хозяйкой познакомится.

Браун скупо улыбнулся, и складки шрама сместились, придавая его лицу выражение суровой теплоты.

— Её всегда рады видеть, — он повернулся ко мне. — Вик.

Я пожал протянутую руку.

— Браун.

— Мы у себя в Бродах будем рады тебя принять, если занесёт. И не только на охоту, — его голос стал серьёзнее. — У нас тоже есть лес, и людей, которые понимают его, можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Запомню.

Ярек подошёл последним. Парень переминался с ноги на ногу, явно подбирая слова, которые не давались ему так легко, как удары ножом или стрельба из лука.

— Вик, — начал он, потёр затылок пятернёй и выдал разом, будто прыгая в холодную воду, — если будет возможность, поделись знаниями о повадках лесных зверей. Там, на привале, когда ты рассказывал про баланс в лесу — я такого нигде больше не слышал. Отец учит стрелять и выслеживать, а вот так, чтобы понимать, почему зверь делает то, что делает… — он замолчал, осознав, что говорит уже минуту без остановки, и покраснел до ушей.

Я посмотрел на него. Широкие плечи, честные глаза, мозоли на ладонях от тетивы и топорища. Парень, который убил скального кабана на инициации и прошёл через бой с теневыми пантерами, стоял передо мной и краснел, как мальчишка, попросивший у наставника дополнительное занятие.

— Подумаю, — улыбнулся я.

Ярек просиял, сцепил кулаки перед грудью в жесте, который в Бродах, видимо, означал благодарность, и зашагал к товарищам. Вскоре четвёрка из Ольховых Бродов двинулась по дороге к восточной тропе, растянувшись цепочкой, и их силуэты постепенно растаяли в закатной дымке.

Слухи расползлись по деревне к следующему утру.

Я узнал об этом от Сорта, когда зашёл в лавку продать часть лишних теневых клыков, и алхимик встретил меня непривычной оживлённостью.

— Слыхал, слыхал, — Сорт потирал руки, мелькая хитрыми глазками за стойкой, заваленной пучками сушёных трав и склянками. — Вся Падь гудит. Семеро пошли на стаю теневых пантер и вернулись в полном составе. Дерека, правда, поцарапали, ну так кто ж виноват, что лезет первым. Удивительно, что остальные не настолько покоцаны. Говорят, ты альфу четвёртого ранга в одиночку завалил. Или нет, погоди, — он прищурился с выражением человека, отделяющего зерно от шелухи, — другие говорят, что ты её уговорил уйти. Уговорил. Зверя четвёртого ранга. Словами. Вик, скажи мне, это правда, или мужики в таверне допились до белых волков?

— Частично правда, — ответил я, выкладывая на прилавок холщовый свёрток.

Сорт развернул ткань, и его пальцы замерли над содержимым. Три длинных тёмных теневых клыка лежали на холстине, и лёгкий фиолетовый отлив проступал на их поверхности, когда свет падал под определённым углом. Воздух вокруг них чуть сгущался, будто клыки всё ещё хранили отголосок теневой магии, пропитавшей их за годы жизни зверя.

— Чтоб мне провалиться, — Сорт взял один клык двумя пальцами, повертел перед глазами, поднёс к свету. — Теневые клыки. Настоящие. Добротные, если я правильно оцениваю плотность, — он понюхал основание клыка и кивнул сам себе. — Чувствуешь? Остаточная мана, стихия Тени. Редкий компонент, редкий и дорогой. Для зелий скрытности лучше материала просто не придумаешь. И что главное — такого клыка хватит на много зелий!

Его маленькие глазки загорелись тем жадным блеском, который я научился распознавать за месяцы торговли.

— Три клыка, говоришь. Продаёшь все?

— Два, — поправил я. — Третий оставлю для собственных экспериментов.

Сорт поскрёб подбородок, прикидывая цену. Его губы шевелились беззвучно, перебирая цифры. Левый глаз у него при этом слегка косил, что всегда случалось, когда алхимик считал крупные суммы в уме.

— За два клыка, при таком качестве сохранности… — он назвал цифру, и я поднял бровь. — Ладно, ладно, — Сорт выставил ладони вперёд, — давай так. Я тебе по сорок серебряных за штуку, и ещё в придачу поставлю склянку очищенного спирта двойной перегонки, того самого, который ты у меня клянчил три визита подряд.