Оливер Ло – Системный Друид. Том 2 (страница 26)

— Внук Торна? — он протянул руку. — Подрос, малец. Как есть подрос!

Рукопожатие у него было крепким, цепким, с шершавостью наждака. Уолт, именно так звали дубильщика, окинул мой мешок профессиональным взглядом и присвистнул.

— Тяжёлая поклажа. Что принёс такого интересного?

Я развязал мешок и расстелил шкуру на длинном столе под навесом. Уолт склонился над ней, провёл ладонями по внутренней стороне, пощупал края, ковырнул ногтём срез.

— Скальный Кабан, — произнёс он с уважением, которое обычно приберегал для особо ценного материала. — Вижу по структуре. Плотная, жёсткая, с остаточной маной. Кто снимал?

— Дед.

Уолт поднял глаза, посмотрел на меня оценивающе, после чего показал большим пальцем поперек горла.

— Ты или зверолов?

— Я.

Дубильщик после моего ответа уважительно хмыкнул и вернулся к осмотру. Его пальцы нашли участки, где каменные наросты оставили утолщения, провели по ним, проверяя целостность. Потом он выпрямился, вытер руки о фартук и скрестил их на груди.

— Из такой шкуры можно сделать многое. Доспех, если хватит на нагрудник. Сумку, которая выдержит удар молотком. Или… — он прищурился, — плащ. Если тебе нужна защита, которая не стесняет движений.

— Плащ, — сказал я без раздумий. — Длинный, с капюшоном. Чтобы прикрывал спину и плечи.

Уолт кивнул, и в его глазах загорелся интерес мастера, которому предложили нестандартную задачу. Вот только задача была из тех, которые и сам мастер не прочь воплотить в жизнь.

Следующие два дня мы работали вместе.

Уолт начал с вымачивания. Шкуру погрузили в чан со специальным раствором, от которого у меня защипало глаза — смесь дубовой коры, извести и чего-то, что Уолт называл «потовой солью» и наотрез отказался раскрывать состав. Мана, остававшаяся в шкуре, реагировала на раствор слабым оранжевым свечением, которое постепенно бледнело по мере того, как грязная энергия вымывалась из волокон.

— Обычная шкура мокнет сутки, — объяснял мужчина, помешивая раствор длинной палкой. — Эта будет трое. Земляная мана въедается глубоко, в самую сердцевину волокна. Если не вытянуть до конца, кожа со временем начнёт каменеть, станет хрупкой, будет трескаться на сгибах. Но ты не боись, она впитает снова, но правильно, — подмигнул он, — и тогда совсем другой разговор.

Пока шкура вымачивалась, Уолт снял с меня мерки. Плечи, руки, длину от шеи до колен. Потом нарисовал на бересте выкройку, прямыми уверенными линиями, без линейки и угольника, на глаз, с точностью, которую давали десятилетия ремесла.

— Плащ из такой кожи будет тяжелее обычного, — предупредил он, складывая бересту. — Раза в полтора. Зато прочность соответствующая. Я обработаю её своим составом, он придаст эластичности, но базовая плотность останется. На выходе получишь вещь, которую обычный меч прорежет с трудом.

— А арбалетный болт? — припомнил я свою недавнюю рану.

Уолт поскрёб бритую макушку и даже всерьез задумался.

— Болт, скорее всего, не пробьёт. Застрянет в толще кожи, если расстояние больше двадцати шагов. Ближе, может и пройти, но на излёте точно задержит, — он хмыкнул. — Ушиб, правда, будет зверским. Синячище оставит на полтуловища. Но живой останешься, а это, согласись, главное.

— Трудно не согласиться.

На третий день шкуру достали из чана, отжали, растянули на деревянной раме и начали скоблить. Уолт работал тупым ножом, снимая внутренний слой, размягчённый раствором, до тех пор, пока кожа не стала однородной по толщине. Я помогал, придерживая раму и подавая инструменты.

Кройку и шитьё Уолт делал сам, отказавшись от моей помощи с категоричностью мастера, которому физически больно видеть чужие руки на своём материале. Его шило входило в кожу с усилием, пробивая плотную структуру, а нить, вощёная, толстая, как бечёвка, ложилась ровными стежками, каждый на одинаковом расстоянии от предыдущего. Я пока так точно не мог.

Готовый плащ я забрал еще через два дня.

Тёмно-бурая кожа мягко блестела в утреннем свете, пропитанная составом Уолта, который придал ей матовый, приглушённый блеск. Плащ лёг на плечи ощутимым, но комфортным весом, распределившись равномерно, благодаря широкому воротнику и двум кожаным ремням, пересекающим грудь. Капюшон откидывался назад свободно, а при необходимости натягивался до самого носа, закрывая лицо от ветра и дождя.

Полы доходили до колен, открывая ноги для свободного шага. По бокам Уолт вшил разрезы, чтобы руки не путались в ткани при быстром движении, и каждый разрез застёгивался на костяную пуговицу, вырезанную из того же клыка кабана, который пошёл на рукоять ножа.

Я провёл ладонью по воротнику, проверяя швы, и пальцы наткнулись на что-то непривычное. На левой стороне воротника, там, где кожа загибалась к плечу, шёл неглубокий узор. Дубовые листья, вырезанные тонким штихелем, переплетались друг с другом в полоску шириной в два пальца, повторяя мотив, который Борг выжег на моём луке.

Я поднял глаза на мужчину с немым вопросом во взгляде.

— Заметил у тебя на оружии, — дубильщик пожал плечами, пряча довольную ухмылку в уголках губ. — Рука сама пошла. Считай, от мастера мастеру.

Я провёл большим пальцем по листьям. Каждая прожилка была прорезана чисто, уверенно, без единого срыва линии. Уолт вложил в эту мелочь не меньше часа кропотливой работы, а говорил о ней так, будто случайно черкнул ногтём по коже.

— Спасибо, — сказал я. — Хорошая работа.

Уолт фыркнул, отмахиваясь от благодарности, как от мухи пролетающей мимо, но его побуревшие пальцы разгладили фартук с особенной тщательностью, которая выдавала удовольствие вернее любых слов.

Я вышел на улицу и сделал несколько движений. Присел, развернулся, вскинул руки, имитируя натяжение лука. Плащ следовал за телом послушно, без задержки, кожа сгибалась в нужных местах и оставалась жёсткой там, где требовалась защита. Спина и плечи были прикрыты надёжно, бока — частично, а грудь оставалась свободной.

Уолт стоял на крыльце, сложив руки на груди, наблюдая за мной с видом художника, оценивающего собственную картину.

— Добротная вышла работка, — сказал он, позволяя себе редкое самодовольство. — Из такой шкуры грех дрянь делать. Носи с умом, парень, и не пускай стрелы в спину просто так.

Я расплатился, добавив к оговорённой цене пучок серебрянки, которую Уолт принял с благодарным кивком.

Борг встретил меня у мишени, с луком в руке и критическим прищуром, который за последние недели стал привычнее доброго утра.

— Стреляй, — сказал он вместо приветствия, кивнув на чурбак в тридцати шагах.

Я снял плащ, повесив его на ветку, и достал лук. Стрела легла на тетиву привычным движением. Стойка, вдох, тяга, спуск. Наконечник вошёл в край мишени, на два пальца левее центра.

— Ещё.

Вторая стрела — ближе к центру. Третья — почти в яблочко. Четвёртая — точно.

Борг стоял рядом, скрестив руки, и его лицо менялось с каждым выстрелом. Настороженность уступала удивлению, удивление — чему-то, похожему на ревнивое восхищение.

— Месяц назад ты промахивался мимо дерева с десяти шагов, — пробормотал он, когда я выпустил десятую стрелу подряд, уложив все в пределах ладони от центра. — А сейчас погляди…

Он отступил на шаг, оглядывая меня с ног до головы, будто видел впервые.

— Парень, я стрелял из лука с шести лет. Мой отец учил меня так же, как я учу тебя. Мне потребовалось около двух лет, чтобы начать стабильно попадать в мишень с тридцати шагов. Два года ежедневной практики, набитых мозолей и ободранных предплечий.

Он помолчал, глядя на утыканный стрелами чурбак.

— Ты делаешь это за недели. Каждый раз, когда я прихожу, ты лучше, чем был. Мышечная память, которую я вбиваю тебе на одной тренировке, ты отрабатываешь до автоматизма к следующей. Это… — он подобрал слово, — … ненормально. Я не жалуюсь, парень. Просто…

Борг замолчал, качнул головой и хмыкнул, коротко и с толикой зависти, которую он даже не пытался скрыть.

— Торн знает, какой у него наследник?

Я убрал стрелы в колчан и повесил лук за спину.

— Торн знает всё, что ему нужно знать.

Борг усмехнулся.

— Ну ещё бы. Старик всегда был хитрее лисы, умнее совы, — охотник расправил плечи, и я заметил, что его осанка изменилась за эти недели: спина прямая, подбородок поднят, взгляд чистый и твёрдый.

Бороду он подстриг аккуратно, одежда была свежей, а на вороте рубахи виднелся маленький полевой цветок, заткнутый за пуговицу с той нарочитой небрежностью, за которой прячется мужская смущённая нежность.

— Вик, — Борг выпрямился, и в его голосе прозвучала нотка, которую я раньше не слышал, признание, высказанное без прикрас и обиняков. — У Торна отличный наследник. Это я тебе как охотник охотнику говорю. Этот лес будет в хороших руках.

Участок леса, в котором я сейчас оказался, лежал к юго-востоку от хижины, в часе неторопливой ходьбы, за каменистым распадком, где ручей делал крутую петлю между двумя холмами. Я бывал здесь дважды, оба раза проходом, не задерживаясь, потому что маршрут уводил дальше, к территории Громового Тигра или к Тихой Роще.

Сегодня я двигался без конкретной цели. После возни с ножом, визита к Уолту и тренировки у Борга тело просило движения, а голова — тишины, которую давал только глубокий лес, где человеческие голоса и стук молотков сменялись шелестом крон и журчанием воды.

Деревья стояли плотно, настолько плотно, что местами стволы сомкнулись так, что кроны образовали непрерывный полог, через который свет едва сочился пятнистыми бликами. Воздух был густым, влажным, с тем особым привкусом, который появлялся в местах, где мана текла чуть плотнее обычного. Под ногами пружинила мягкая подстилка из хвои и прелого листа, толстая, слежавшаяся за годы.