Оливер Голдсмит – Викарий из Векфильда. Перевод Алексея Козлова (страница 8)
– Моя дорогая! – воскликнул я, – Что ты мелешь? Какую полемику она способна выдержать? Я, даже если изнасилую всю свою память, не смогу припомнить, что я когда-либо давал ей в руки какие-либо книги! Ты, конечно, переоцениваешь все её достоинства!
– В самом деле, папа, – ответила Оливия, – я ни на что и не претендую, я прочитала много разных статей, в которых нет никакого единого мнения. Я прочитала «Споры между Твакумом и Сквером», «Спор между Робинзоном Крузо и дикарём Пятницей», и сейчас я занята чтением «Споров о религиозном уходе».
Я был потрясён!
– Очень хорошо, – воскликнул я, – я нахожу, что ты хорошая девочка, что ты прекрасно подходишь для обращения в любую веру, и так что иди, помоги своей маме приготовить пирог с крыжовником.
Глава VIII
Роман, который не сулит большой удачи, но может принести много пользы
На следующее утро нас снова навестил мистер Берчелл, и хотя по определенным причинам я начал испытывать лёгкое раздражение из-за частых его визитов, но я не мог отказать ему в своём обществе и в убитии времени у камина. Это правда, что его труд с лихвой окупал его увеселения, ибо он усердно трудился среди нас и был первым и на лугу в косьбе, и в возведении стогов сена, а потому ставил себя выше всех. Кроме того, у него всегда в запасе было что-нибудь забавное, что облегчало наш труд, шутка или смешной стишок, и он был таким чудиком и в то же время так разумен, что я всей душой любил его, смеялся над ним и жалел. Единственно, что вызывало мою скрытую неприязнь – так это его напористая привязанность к моей дочери: он в шутку называл её «моей маленькой любовницей», а когда покупал каждой из девочек по набору повязок, её повязка всегда оказывалась самой роскошной. Не знаю, почему, но с каждым днем он, казалось, становился всё более любезным, его остроумиевсё более изощрялось, совершенствовалось, а его простота поразительным образом приобретала вид мудрости.
Наша семья пообедала в поле, и мы сидели, или, скорее, возлежали, за своей скромной трапезой, расстелив скатерть на сене, в то время как мистер Берчелл что было сил веселили участников пира. К нашему еще большему удовольствию, два чёрных дрозда перекликались с противоположных изгородей, прилетела знакомая красногрудка и стала клевать крошки у нас из рук, и каждый звук в Природе казался нам всего лишь эхом всемирной гармонии.
– Сидя вот так, – говорит София, – грех не думать о двух влюблённых, так мило описанных мистером Грэем, тех самых, которые умерли в объятиях друг друга. В этом описании есть что – то настолько трогательное, что я перечитывал его сотни раз и каждый раз со всё большим восторгом!
– По-моему, – воскликнул мой сын, – лучшие штрихи в этом описании намного ниже, чем в «Ацисе» и «Галатее» Овидия. Римский поэт лучше понимает контраст, как творческий приём, и от его искусного исполнения зависит вся сила патетики!
– Замечательно, – воскликнул мистер Берчелл, – замечательно, что оба поэта, которых вы помянули, в равной степени способствовали привнесению ложного вкуса в свои страны, наполнив все свои строки излишним пафосом. Даже не слишком одарённые люди находили, что им легче всего подражать в их недостатках, чем в достоинствах, и английская поэзия, как и поэзия поздней Римской Империи, в настоящее время представляет собой не что иное, как комбинацию пышных образов без сюжета или связи; цепочку эпитетов, которые улучшают звучание, но не передают смысла. Но, возможно, мадам, хотя я и осуждаю других таким образом, вы сочтёте вполне справедливым, что я должен дать им возможность отомстить, и на самом деле я сделал это замечание лишь для того, чтобы иметь возможность представить труппе балладу, которая, несмотря на все её недостатки, по крайней мере, свободна из тех, о каких я уже упоминал.