Ольга Замятина – Дорога к себе (страница 2)
Я увидела в витрине магазина необычные открытки и попросила маму зайти. Открыток было три, с каждой на нас с улыбкой смотрела полная девочка в короткой юбке, девочка чем‐то напоминала мою подругу Тасю.
– Ну давай! – сказала мама. – Только имей в виду: это антиквариат. Ни на что, кроме открыток, нам тут не хватит.
Мы зашли в маленькое помещение, забитое всякой всячиной, как антресоли в нашей старой квартире, из которой мы недавно переехали. Знаете, когда тут коробка с коньками, под ней ящик с елочными игрушками, а сбоку – плафон от давно выброшенной люстры.
– Добрый день! – с улыбкой поздоровался с мамой пожилой продавец в темном пиджаке и с неудовольствием посмотрел на меня. Видимо, он боялся подпускать к своим сокровищам детей.
Я не хотела его злить, ходила рядом с мамой и ничего не трогала. Вещи были старые, какие‐то потрепанные, выцветшие. Тарелка – с трещинкой, игрушечный заяц – с криво пришитым глазом, кофейная ложечка – такого размера, что, кажется, и кукле будет мала. Открытки, из-за которых мы вошли, вблизи оказались чересчур яркими и дорогими.
А потом я увидела шкатулку. Маленькую деревянную коробочку – чуть больше ластика. С ручкой, которую надо крутить, ухватив двумя пальцами. На крышке был нарисован нежно-желтый нарцисс, мой самый любимый цветок.
– Можно? – спросила я маму шепотом.
И она кивнула:
– Ну, конечно. Только аккуратно.
Я взяла шкатулку, и она уютно устроилась в моей ладони. Ручка была прохладная и крутилась легко. Когда заиграла мелодия, мне показалось, что антикварный магазин изменился. Стал теплее и уютнее. Даже настороженный продавец, будто случайно остановившийся в метре от нас, показался милым старичком в пиджаке цвета горького шоколада.
Звучала «К Элизе» Бетховена, моя любимая мелодия. Я играла ее год назад на конкурсе. Ничего тогда не выиграла, но была довольна собой. Я понимала, что мне дали сложное произведение, и я с ним справилась. Удивительно, что не возненавидела его после стольких недель репетиций. С тех пор я иногда слушала эту мелодию на телефоне. Или просила маму включить ее, когда мы ехали в машине.
А теперь я держала шкатулку в руках, смотрела на цветок, искусно нарисованный на крышке, и крутила ручку оборот за оборотом. Долго, наверное, крутила. Мама меня не останавливала. И продавец тоже.
Когда я наконец положила коробочку на полку – между высоким подсвечником и хрустальной пепельницей, – мама все поняла. Она молча изучила цену, приклеенную к донышку, и вернула шкатулку на место.
– Пойдем, – сказала она еле слышно.
Я кивнула и последовала за ней к выходу. Но потом, не удержавшись, еще раз перевернула шкатулку и взглянула на ценник.
Всю оставшуюся прогулку я только и думала: «Как же это возможно? Как такая маленькая вещь может стоить целых тринадцать тысяч?»
Запись 2
Символ
Возвращаюсь к дневнику. Надеюсь, вас не очень раздражают карандашные записи в начале каждого разворота. Раньше они были важны для меня, я хотела сделать что‐то стоящее в жизни. Больше не хочу. Ничего не хочу.
Мама в реанимации, и я так давно не слышала ее голос, что это странно. Она очень общительная. Всегда что‐то говорит, когда бывает дома: болтает со мной, разговаривает по телефону, напевает песенки. Даже во сне порой бормочет, я сколько раз слышала. Мне не представить, что вот уже вторую неделю мама молчит.
А что, если горло, губы и язык отвыкнут от речи? Или мозг? Ведь он тоже работает, когда человек говорит. Я очень хочу ее навестить, просто рассказать что‐то интересное. У меня, правда, не происходит ничего, но я бы сочинила. Или почитала ей книжку. У нас есть любимые с детства. С моего, конечно. Например, «Эмиль из Лённеберги». Там так смешно, что даже тяжелобольные, мне кажется, могут повеселеть. Или я бы сидела и крутила ручку музыкальной шкатулки. Кстати…
После того случая в антикварном магазине я все думала о шкатулке. Вроде я ребенком совсем была, но все‐таки почувствовала, что между мной и этой вещью есть какая‐то связь. Мне очень хотелось, чтобы она была моя. Я даже о первом смартфоне так сильно не мечтала, как о ней. А это было, поверьте, желание невероятной силы.
– Понравилась? – спросила мама, когда мы вернулись домой.
Она не уточнила, о чем спрашивала, но я, конечно, сразу поняла.
– Очень! – сказала я.
Просить эту вещь я не собиралась. Тринадцать тысяч для нас были огромной суммой.
Через два месяца, на день рождения, я ждала наушники. А мама подарила мне шкатулку. Я ахнула, увидев нарцисс, цветущий на гладкой деревянной крышке, и глупо проговорила:
– Она же стоила тринадцать тысяч!..
– Ну что ты! – улыбнулась мама. – Мне сделали огромную скидку. Это была цена… для туристов.
А потом они с папой ругались на кухне. Я так поняла, что мама купила мне шкатулку, не посоветовавшись с ним, заранее зная, что он не согласится. Я стала крутить металлическую ручку – полилась музыка, и все другие звуки перестали существовать.
– Папа, есть что новое? – спрашиваю я опять.
Он молча мотает головой и уходит жарить котлеты. А я закрываюсь в своей комнате, беру шкатулку, глажу ее по покатым бокам, а потом начинаю вращать ручку. Нотки сыплются медленно, будто нехотя. Одна за другой. Как первые капли дождя из созревшей тучи. Но потом они набирают скорость. Звучат все быстрее и быстрее. Все дружнее, кучнее, все чаще. Я закрываю глаза, чувствую, как слезы зарождаются где‐то внутри меня, готовые выплеснуться в этот мир вместе с музыкой. Ручка все крутится. И мысль в голове тоже крутится: «Мама. Как же мне тебя не хватает!»
– Ужинать! – кричит из кухни папа, и все у меня внутри закипает. Потому что он мне поплакать спокойно не дает. И музыку вот испортил. Он вообще ничего не понимает. Потому что он не мама.
Вчера я кинула папе ссылку на одну хорошую психологическую статью. Там о переживаниях детей, которые внезапно остаются без самого близкого родственника. И что вы думаете? Он прочитал мое сообщение и ответил: «ОК. Гляну при случае!» Я с ним делюсь своей болью, а он собирается «глянуть». Да еще и «при случае», который, может, и не настанет.
Знаете, я вообще иногда сомневаюсь, что он – мой отец. Но это так. Мы с ним внешне похожи. Носами и глазами. Только губы у меня, к счастью, мамины. А то пришлось бы, как папе, усы отращивать. Просто губы у него очень тонкие.
– Иду! – кричу я папе; теперь, когда мамы нет рядом, мы стараемся лишний раз не бесить друг друга.
Когда я прихожу на кухню, папа сидит, уставившись в тарелку. Макароны исходят паром, котлеты слегка пережарены. Мама так никогда не делала. Доводила до ровной золотистой корочки.
– Пап, а масло? – спрашиваю я.
– А? – Он поднимает на меня глаза. – Масло? Забыл. Достань, пожалуйста.
Я открываю холодильник и морщусь.
– Рыбой как воняет… Зачем она нам?
Папа опускает глаза к котлете:
– Если испортилась, выброси. Купил что‐то… и забыл.
Я вздыхаю. Мама никогда не забывала о продуктах.
Я сажусь за стол, мешаю макароны в тарелке. Желаю папе приятного аппетита.
– Угу, – кивает он, – и тебе. Ешь уже, остынет.
«А мама всегда говорила: „Приятного аппетита, солнышко!“» – думаю я и понимаю, что пора заканчивать сравнивать папу с мамой. Он же меня не сравнивает. Надеюсь. Иначе это сравнение будет явно не в мою пользу. Я почти не готовлю и не убираю, как она.
Мы молча жуем, сидя по разные стороны стола. В первые дни мне как‐то неловко было есть вдвоем. От тишины, от того, что вроде как надо что‐то обсуждать, а нечего. Папа неразговорчивый. Это мама всегда пела и болтала, пока накрывала на стол и раскладывала еду. Ну вот. Опять я про маму.
– Я поеду в больницу, – говорю я, – попрошусь. Вдруг пустят.
Папа смотрит на меня, а потом проглатывает кусок котлеты.
– Поля, это лишнее.
– Я хочу ее видеть.
– По правилам больницы…
– Мне все равно. Я хочу ее видеть.
– От этого никому не будет…
– Мне будет. Мне будет легче.
Папа щурится, будто смотрит на яркий свет, хотя это всего лишь я, воинственно сжимающая вилку.
– А ей? Полина, ей будет лучше? От того, что ее дочь решила отвлекать врачей от лечения больных. В том числе и ее.
Проглоченные макароны с котлетой встают колом в горле. Я раздумываю: а не выскочить ли из кухни? С одной стороны, обидно, с другой – уж очень хочется есть.
Папа встает из-за стола, он закончил еду:
– Доедай. И посуду, пожалуйста, помой.
– Опять я?
– Опять ты. Я сегодня работал и готовил ужин. А могла бы и ты. Уже взрослая.
Он уходит, а я опускаю глаза к тарелке. «Тоже мне… подвиг… котлеты с макаронами… завтра такого наготовлю… первое, второе и компот… как мама. И в больницу съезжу. Никого я отвлекать не буду. Попрошу пропустить. И все. Я имею право».
Я доедаю и ухожу из кухни. Посуда не убежит, а мне сейчас так плохо. Я просто не выдержу еще возню с губкой, жиром и моющим средством.