Ольга Замятина – Дорога к себе (страница 3)
И я пишу Тасе: «Нет сил моих жить вдвоем с папой. В больницу он меня не пускает, сам ничего нового не говорит. Еще и посуду мой каждый день. За что это все? Мало мне того, что мама больна?»
«Иди обними его!» – отвечает подруга, и я молча изучаю ее слова. Что это? Она вообще не поняла, что я написала?
«В смысле, – стучу я в ответ, – кого обнять? Папу? С чего вдруг?»
Может, это не Тася написала, а Т9 что‐то заменил? Да, скорее всего. Телефон пиликает, и я читаю: «С того, что он тебя любит. С того, что ему плохо. С того, что ОН У ТЕБЯ ЕСТЬ!»
Вот прямо так. CAPS LOCKом. Чтоб я случайно не пропустила главную ее мысль.
И вот тут комок в горле превращается в слезы. У Таси год назад папа ушел из семьи. Я знаю, она переживала, я успокаивала ее тогда, как могла. Но зачем тыкать мне этим? Сейчас, когда я пишу ей, ожидая поддержки. Моя беда не беда, что ли? Подруга называется!
Запись 3
Цвет
Я падаю на постель, сгребаю в охапку одеяло и покрывало и так лежу. Сначала плáчу, а потом, когда слезы заканчиваются, просто пялюсь на строчки, поделившие стеганое покрывало на ромбы. Мысленно хожу по этим ровным пересекающимся дорожкам взглядом. Прямо-прямо – до развилки. Теперь чуть левее.
– Поля! – кричит мне папа.
Я вздрагиваю и сразу вспоминаю про посуду. «Черт!» Надо бы сказать: «Прости, забыла!», но я слишком расстроена и мечтаю, чтоб он просто от меня отстал. Совсем. Навсегда.
– Как же так можно?! – продолжает он с кухни и звенит посудой, видимо, собирает ее со стола в раковину.
Я не могу его слушать. От криков звенит в голове и хочется бить что‐то или кого‐то.
«Не подходи! – думаю я. – Пожалуйста, только не приближайся сейчас ко мне!»
– Как ты выросла такой эгоисткой? – слышу я и встаю, чтоб взять шкатулку. Схватиться за нее, как за спасательный круг – точнее, квадрат.
Она, как всегда, прекрасна. Маленькая и гладкая. На крышке – нарциссы. Когда я рассматриваю их, будто чувствую аромат. Нежный, майский, дачный. А еще цвет фона, на котором изображен нарцисс… Это абсолютно мой цвет. Порой мне хочется, чтобы весь мир стал так раскрашен. Вот была бы красота! Он розовый, но не как все эти ужасные куклы и детские платья. Он как небо. Летнее закатное небо.
В десять лет, когда у меня появилась шкатулка, в голову пришла идея – делать такие на продажу. Не именно такие, а на заказ. Чтоб осчастливить каждого, кто захочет купить. Это же так просто – человек выбирает любимые мелодию и картинку, платит деньги, получает то, что подходит именно ему, и уходит довольный. А потом родилась мысль добавить в шкатулку какой‐то запах, зеркало, ящичек. В общем, фантазия разыгралась.
Может, этот бизнес-проект и имел бы успех, будь я чуть старше, а так он, конечно, заглох. Остался только слегка потрепанный блокнот. Тот самый, в котором я сейчас пишу. На его обложке грустная девочка, в коротком платьице, с плюшевым мишкой в руке. Она кажется мне чем‐то похожей на меня сейчас. Такая же брошенная.
Я начинаю крутить ручку шкатулки. «К Элизе» наполняет комнату, одни и те же ноты повторяются снова и снова. Будто мелодия никак не может решиться оторваться от этих первых нот, чтоб двинуться дальше, взлететь выше, к небу, к облакам. Вот сейчас, еще пара оборотов. Я так люблю этот момент – когда смелость побеждает, и музыка взлетает, свободная и расправившая крылья.
– Бегом встала и пошла мыть посуду! – Папа появляется на пороге. На щеках у него красные пятна. Он очень редко злится, и я пугаюсь, но пытаюсь не подавать вида.
– Это моя комната… Ты не имеешь права… – начинаю я и ловлю себя на том, что впервые в жизни не знаю, как отреагирует обычно спокойный папа.
Он молча трижды вдыхает и выдыхает. Медленно. Я жду. Папа подходит ко мне. Чувствую, какие мокрые у меня пальцы. Металлическая ручка, которую я так и не перестала крутить, едва не выскальзывает из них.
– Положи шкатулку и иди, – говорит наконец папа и делает ко мне последний шаг.
«Надо встать», – думаю я, но спрашиваю:
– А не то – что? – И пристально смотрю ему в глаза.
Лицо у него усталое, волосы на голове отросшие, на подбородке – щетина.
Он тоже смотрит. Ждет. Надеется, что я послушаюсь.
«Просто иди уже!» – говорю я сама себе и не шевелюсь, только продолжаю крутить ручку. Даже «К Элизе» кажется мне непривычно нервной и дерганой. Как я сейчас.
Папа тянется к шкатулке, я убираю ее в сторону. Мелодия обрывается на полузвуке. Слышу, как эхо последней нотки еще гуляет внутри деревянной коробочки.
Папа вплотную подходит ко мне, берет меня за предплечье. Тогда я прячу шкатулку за спину.
«Спасти от врага, уберечь», – мечется в голове. Будто человек, стоящий напротив, вовсе не отец мне.
– Отдай. Мне. Пожалуйста. – Папа чеканит слова. Бросает их по отдельности. Звонко. Резко. Прицельно. Как мячики в лузы. Стук. Стук. Стук.
– Ни. За. Что, – отвечаю я. С такой же интонацией. Понимаю, что злю его. Но это же папа. Что он может сделать мне? Ни. Че. Го.
Папа хватает меня за правую ладонь, но я успеваю переложить шкатулку в левую. Он со всей силы тянет на себя мою руку, я сопротивляюсь, сжимаю хрупкую вещь. «Уберечь, уберечь, уберечь!»
– Поля, не дури! – Папа разжимает мне пальцы, шкатулка уже почти у него.
Меня захлестывает злость и обида. Я пытаюсь оттолкнуть отца от себя коленкой и отвести руку. Четыре пальца, три, два, один. Папа вытягивает у меня шкатулку. Я выворачиваюсь и хватаю ее другой рукой, тяну к себе. «Отобрать, отобрать, отобрать!»
И она выскальзывает из наших рук. Летит об стенку. Стукается углом. Кувыркается в полете. И падает на пол – крышка отдельно. «Дзинь!» – слышу я и понимаю, что это самый немузыкальный фальшивый звук, который когда‐либо издавала эта вещь.
Папа испуганно замирает. Я вскрикиваю и бегу туда. Моя шкатулка. Моя… Моя…
Слезы застилают глаза. Я поднимаю две части. Внутри зеркало, оно целое. В нем – кусочек моего лица, нос с веснушками. Я всхлипываю, кручу ручку, жду, когда начнется музыка. Точнее,
– Поля… – Папа идет ко мне.
Я прижимаю к груди половинки шкатулки. Мне так отвратительно. Мама, папа, Тася и вот теперь шкатулка. Что? Ну что еще должно случиться в моей жизни?! Что еще может?!
Я выскакиваю из комнаты, на бегу скидываю тапки. Влезаю в кеды. Быстро-быстро мну пятками задники, чтобы не задерживаться. Прочь из этой квартиры.
– Поля, погоди! – Папин голос больше не злой, но слышать я его не могу. Как я тут буду жить? Где теперь мой дом, если в этом разбивают самые дорогие моему сердцу вещи?
Сдергиваю с крючка свои ключи, успеваю заметить папину фигуру в коридоре и захлопываю дверь. Прочь. На воздух. Куда глаза глядят. Металлические петли на шкатулке царапают мне пальцы.
Что же я теперь стану брать в руки? Что буду гладить? Какую мелодию слушать? Что мне заменит хотя бы чуть-чуть мамин голос, ее прикосновение и улыбку?
Ступени вылетают из-под моих ног, как голуби, которых спугнули. Пролет за пролетом. Идти некуда. Денег нет. Телефон я с собой тоже не взяла. А если б и был… кому звонить? Мама молчит. Тася… Тася не понимает.
Тогда буду просто идти, решаю я. Долго. Пока не обойду земной шар по кругу. Дойду до границы России, потом отправлюсь по европейским странам. Например, по Финляндии. Дальше будет море.
За ним Швеция и Норвегия. А там и океан. Холодный. Соленый. Придется идти по океану.
Рывком открывая дверь подъезда, едва не сбиваю с ног пожилую соседку с первого этажа. Она вечно кормит котов и ворчит себе под нос. Сейчас соседка делает несколько шагов назад и задевает стоящие возле ног миски. Из одной выливается вода, из другой высыпается, кажется, каша. Три кошки, рыжая и две полосатые, бросаются в разные стороны.
– Ах ты, зараза! – орет на меня соседка.
А у меня в груди совсем не остается воздуха. Я как сдувшийся шарик – стеночки слиплись между собой, не разорвать.
– Не… не… – говорю я и думаю: «Старая ты дура!», но вслух только жалко лепечу: – Я не хотела!
Видеть ее лицо невыносимо, и я просто несусь дальше, вокруг дома налево, чтоб поскорее скрыться из виду. А в спину мне летит:
– Молодежь… на всех плевать… чуть не убила…
Я бегу и думаю: «А что, если Земля не круглая и у нее есть край? Хорошо бы к нему подойти… заглянуть туда, в бездну, где пустота такая же бездонная, как та, что у меня на сердце!»
Запись 4
Запах
Я бегу дворами, теплыми, летними, нагретыми за день. Вечернее солнце заглядывает даже в узкие щели, проходы, на площадки, под кроны деревьев. Я тороплюсь, как будто у меня есть какое‐то направление. А его нет. Никого и ничего у меня больше нет. Шкатулка зажата в руке, я крепко сжимаю ее, чтоб ничего не выскользнуло. Хотя что уж теперь? Все пропало. Она сломана. Моя чудесная… музыкальная… Как я буду без нее?
Повсюду люди – ходят, наслаждаются свежим воздухом и отступившей жарой, выгуливают детей, собак и друг друга. В одном из дворов я вдруг обнаруживаю, что ни одного человека нет в поле зрения, вытираю глаза ладонью и осматриваюсь внимательнее. Нет, точно, никого. А вот маленькая косая скамеечка есть. Хоть какая‐то радость. Опускаюсь на нее, кладу обломки шкатулки на колени.