Ольга Волкова – Торт Наполеон - предводитель пирожков (страница 12)

Эльфиты открыли глаза только когда ощутили под ногами землю. Они огляделись вокруг и увидели дом Корхи у подножия сосны. По лестнице на сосновом стволе они поднялись на плато и, под прикрытием забора, достигли задней веранды. Толкнув дверь, Грета и Фолли пробрались в дом. “Ну, вот мы и в доме моей бабушки, ” – прошептала Грета, – “ Она чаще всего сидит в гостиной, в кресле у камина… Пойдем туда”.

Дом был теплый и уютный. Фолли почувствовал, что был бы не прочь остаться в доме на денек-другой, погостить у старушки… В сумрачной гостиной ярко горел камин, в глубоком кресле сидела старая эльфитка в белом, кружевном чепце и зеленом бархатном платье с золотистыми завязками спереди. Она дремала и Грета решила ее не будить. Фолли поставил мешок на пол, вытащил бидон и снял с него крышку. В комнату живо устремился липкий, сладкий туман, который крупными каплями теста осел на пол и превратился в Хлебокуса. Он огляделся по сторонам и по его довольному виду было понятно, что место ему пришлось по душе. Хозяйка дома очнулась от мимолетного сна и пошевелилась в кресле. Грета шагнула навстречу к ней и сказала: “ Здравствуй, бабушка. Извини, что сразу не разбудила тебя. Я пришла к тебе со своими друзьями,”– она поочередно указала на своих спутников, – “ Это – Фолли (эльфит выступил вперед и почтительно поклонился), а это – Вивавкус Хлебокус (он тоже выступил вперед и поклонился старой эльфитке). Он живет в Берне и нам надо его туда срочно доставить. Ты сможешь нам в этом помочь..?” Старушка тут же изъявила свое согласие. Хлебокуса отправили забраться по лестнице на крышу дома и попросили дожидаться там, сидя на краю трубы.

Дальше все произошло так, как планировала Грета: ее бабушка в нужный момент плеснула из ковшика колдовской жидкости на огонь в камине, Грета с Фолли превратились в мотыльков и выпорхнули из дома через каминную трубу, тут же превратились в сову и филина. Филин схватил и поднял в воздух Хлебокуса. Все трое теперь двигались в направлении города, который светился вдалеке заревом городских огней. Они быстро добрались до дома на тихой улочке, Хлебокус успешно угодил в печную трубу своего дома и кубарем выкатился на мягкую золу в кровати. Хоха очень обрадовался, увидев своего хозяина в добром здравии. Скоро Вивавкус уже лежал в своей кровати-протвине окутанный теплым пеплом, в то время как его друзья улетали прочь в сторону леса, пока не скрылись из вида, слившись с темными очертаниями леса вдали..

Глава Четвертая. Прогулка по городу

На утро следующего дня, Вивавкус проснулся бодрым и хорошо отдохнувшим. Он изрядно соскучился по городским звукам, деловой суете и потому решил прогуляться в центр города под видом полноватого мужчины, лет сорока пяти, которого заприметил месяц тому назад, сидя в кроне большого дерева.

Гуляя в таком виде по городу, Хлебокус увидел красочную афишу Мариинского Театра. Он протиснулся поближе к хорошо одетой даме и ее спутнику, который, наставив монокль, читал ей текст следующего содержания:

“Малые гастроли знаменитого Императорского Мариинского Театра. Прославленная во всем мире русская, балетная труппа. Спешите, только одно представление. Балет П.И Чайковского “Щелкунчик” в двух актах на либретто Мариуса Петипа по мотивам сказки Гофмана “Щелкунчик и Мышиный Король”.

Дама сказала просительно: “Дорогой, давай купим билеты. Русская, балетная школа одна из лучших. Я уверена, что все состоятельные люди города будут на спектакле, мы давно не были на публике..” На это мужчина незамедлительно ответил приятным тембром мужского голоса: “Я с тобой совершенно согласен, дорогая. Это – редкая возможность и ее нельзя упускать. Театральная касса находится вон там, за углом, я очень надеюсь, что лучшие билеты в партер еще не раскупили”. Пара поспешила к театральным кассам и Вивавкус зашагал за ними следом.

Он пристроился в длинную очередь. Обилечивание происходило быстро и скоро он добрался до заветного окошка кассы. Впередистоящий мужчина просунул в отверстие кассы деньги и сказал кассирше: “Пожалуйста, два билета в партер.” Вивавкус увидел через плечо наклонившегося мужчины какого достоинства была купюра и решил дать такую же. Когда очередь дошла до него, он протянул купюру в окошко и сказал: “ Пожалуйста, один билет в партер”. Кассирша проворно взяла деньги и вскоре протянула ему заветный, голубой листочек вместе со сдачей, бодро пояснив напоследок: “Вот, извольте получить: партер, десятое место в пятом ряду. Представление завтра в шесть часов вечера, пожалуйста, не опаздывайте”. Приняв билет и поблагодарив кассиршу, Вивавкус отошел от кассы и поспешил домой.

Оказавшись в своем жилище, он принялся думать. Теперь, когда билет был у него на руках, он осознал, что не знает: какой облик ему принять на этот раз, как одеться, чтобы его пустили в театр. Немного поразмыслив, Хлебокус решил накануне спектакля пойти в картинную галерею, чтобы присмотреть для перевоплощения какой-нибудь подходящий, старый портрет, желательно иностранца, ведь у него, точно, не найдется живых родственников, знакомых или друзей в Берне…

Глава Пятая. Происшествие в картинной галерее

На следующее утро Хлебокус решил принять облик молодого бармена из пивной по соседству, который стоял за стойкой бара с раннего утра и до позднего вечера.

И вот ровно в девять часов утра из дверей дома на тихой улочке вышел невысокий блондин в голубой рубашке, шерстяной, темно-зеленой безрукавке, в темного цвета брюках и направился к зданию городской, картинной галереи, которая находилась на небольшой площади одного из центральных районов города. Как оказалось, день этот был четверг последней недели месяца и галерея была закрыта для посетителей. Приходящие на работу сотрудники занимались подготовкой очередной выставки, которая обыкновенно начинала работу в четверг первой недели следующего месяца и продолжалась последующие две-три недели. Хлебокус подождал, когда подойдет очередной сотрудник галереи, пристроился сзади него и прошел во внутрь здания. Вивавкус обулся в галерейную обувь, поверх своей собственной, и прошел в ближайшую залу. Он уже хотел было начать осмотр, но услышал звук шагов и приглушенные голоса в коридоре за дверью, в противоположном конце длинной, выставочной залы. До его слуха донесся мужской голос, который громыхал раздраженно: “ Я примитивизма в искусстве за гранью вседозволенности терпеть не могу.! Творчеством должны заниматься люди творческие, а искусством – еще и талантливые. Вы только посмотрите, что нам приносят: насаживают обнаженное, женское торсо на шею и рисуют вокруг волосы, вместо глаз на вас смотрят соски груди, вместо носа -пупок, рисуют нос на лбу, глаза на виске, губы на щеке!”

Вивавкус спрятался за ближайшую колонну и увидел как боковая дверца в залу открылась и из нее вышли двое: хозяин картинной галереи Марк Абрамович Шишберг (сорокалетний, худощавый мужчина в строгом костюме и круглых, роговых очках на переносице) и искусствовед, куратор выставок-продаж Эмма Карловна Пинкель-Цербербах (низкого роста, полная, седоволосая женщина с нездоровым цветом лица, в круглой шляпке, из под краев которой, в момент поднятия головы, выглядывали умные, бархатисто-черного цвета глаза навыкате, обрамленные темными кругами, которые совпадали с круглой оправой ее очков). Женщина шла за высоким господином в стоптанных туфлях, изо всех сил стараясь поспевать за его стремительной походкой, в руках у нее была папка для бумаг, которую она несла плотно прижав к груди. Из своего тайного укрытия, Вивавкус услышал как мужчина раздраженно говорил: “Раньше познанию анатомии и рисованию человеческого тела учились годами, зрелость мастерства и сила дарования художника определялись по умению изображать тело человека. Великим мастерам прошлого не было нужды маскировать отсутствие таланта “живостью воображения и оригинальностью исполнения”, он у них был, а у этих мазил красками по холсту его нет.. Я еще удивляюсь, что находится немало желающих эти, весьма плохо написанные картины, приобрести..” Затем он сник, внезапно остановился и печально произнес: “ Дорогая Эмма Карловна, моя дилемма состоит в том, что я в равной мере коммерсант, но вместе с тем и эстет-ценитель прекрасного… Мне претит мысль выставлять на продажу то, что мне самому не нравится и что я, по большому счету, не считаю искусством, достойным быть представленным широкой публике… Вот вы, Эмма Карловна, дайте мне определение: что такое “шедевр”?” Искусствовед поправила на носу очки и сказала: ”Шедевр – это уникальное творение, высшее достижение мастерства, главное произведение в карьере мастера, получившее высокую оценку критиков..” “Вот именно, “ – спокойно подтвердил Марк Абрамович и грустно добавил – ” Я заметил удручающую тенденцию, что в наше время шедевром считается все то, что “получило высокую оценку продажных критиков” и только…” Он посмотрел куда-то вдаль, затем перевел взгляд на собеседницу и сказал с расстановкой: “Понимаете, нас заставляют поверить в то, что обыкновенная мазня – это шедевр… И даже, если высокая оценка критиков была справедливой по отношению к отдельно взятому произведению мастера, я, как коммерсант, могу констатировать, что в девяносто девяти случаев из ста, единожды произведенный на свет шедевр, становиться платформой лифта, поднявшего творческую личность на вершину коммерческого успеха, где эта личность потом стоит, красуясь ни одно десятилетие, и сбрасывает вниз горы произведенного в процессе “трудовой жизнедеятельности” мусора с условием, чтобы мусор этот нес бы в себе некую модную концепцию, востребованную временем и вот тогда, никто не посмеет крикнуть очевидную истину в толпу: “ А король-то, голый..!!”, – а не то, стоящие на страже “замечательного дарования”, публицисты этого крикуна самого догола разденут, да еще и побьют..” Хозяин галереи замолчал и тихо вздохнул. Тогда Эмма Карловна спросила робко: “А как же шедевр.? Ведь если он был этим мастером создан, значит талант у него был..?” На это Марк Абрамович сказал с задорным весельем: “Был, да весь вышел… Вот у меня сегодня утром в кармане франк был, да я себе кофе с бутербродом на завтрак купил и кучу мелочи на сдачу получил.. Вот так-то, a уж вы дальше сами додумайте..”