Ольга Волкова – Торт Наполеон - предводитель пирожков (страница 13)

Вивавкус, стараясь быть незамеченным, чуть-чуть высунулся из-за колонны, чтобы взглянуть на говорящего. Ему явственно представилась чешуйчатая голова ящерицы с хохолком, с разрезом рта до ушей и выпученными глазами, сидящими на вершинах складок кожи, собранных в холмики по обеим сторонам головы. Он не удержался и прошептал: “Хамелеон..” На мгновение, голова хозяина галереи приняла видимую для куратора-искусствоведа форму головы хамелеона. Эмма Карловна подалась вперед и уставилась на собеседника в упор, будто желая его получше рассмотреть, мало полагаясь на свое слабое зрение. Взглянув на нее, Вивавкус отчетливо увидел огромную рыбью голову и слабым голосом, на выдохе, озвучил: “Вот это рыбина..”. Марк Абрамович тут же, на долю секунды, не преминул увидеть четко обозначившуюся голову большой рыбины, в которой угадывалась внешность куратора и, подавшись вперед, тоже уставился на свою спутницу. Затем оба, одновременно, закрыли глаза и покачали головами, будто стараясь стряхнуть наваждение. Через секунду, каждый из них открыл глаза и напустил на себя обыденно-скучающее выражение, внутренне решив ничем не выдавать происшедшего недоразумения, слишком невероятного, чтобы в него поверить…

Пинкель-Цербербах потупила взгляд и посмотрела на плитки паркета, в то время как Марк Абрамович, мимолетно взглянув на люстру в потолке, после неловкой паузы, снова воззрился на собеседницу и продолжил говорить с ударением в голосе: “ Я, многоуважаемая Эмма Карловна, хочу поставить эксперимент и узнать: человечество – это люди, у которых воспитан хороший вкус, которые стремятся к прекрасному и хотят продолжать есть из красивой посуды, ходить среди красивых зданий на улицах красивых городов, или мы, уродуя картины и подавая эту стряпню под видом “великого и прекрасного искусства”, скатываемся в обезьянник с его грязью и гримасами в общении вместо речи, “– сказав это, он выждал мгновение, затем продолжил, проговаривая назидательно: “Красота – это собирательный образ гармоничного целого, мы инстинктивно воспринимаем ее как нечто естественное, а потому перестаем замечать и ценить.. Многоликое же уродство вызывает непреодолимое любопытство, возмущает тем, что мешает естественному восприятию действительности, оно ценно тем, что о нем начинают весьма неравнодушно говорить, тем самым раскручивая маховик нарастающей “популярности” лжехудожника, – цель достигнута” Тут Шишберг будто в экстазе озарения, изрек: “Гениально, блестящий рекламный ход: ведь теперь имя художника у всех на слуху, а картина у всех на виду! Вопрос в том: сможет ли уродство и его приверженцы сформировать вкус и устойчивый спрос на лжеискусство.? Сможет ли оно победить в этом соревновании красоту, вытеснив ее из сознания людей бесповоротно и навсегда..? Лицезрение красоты воспитывает склонность к созидательной деятельности, уродливое же изображение объектов ведет к “расколотому” восприятию действительности в сознании зрителя, воспитывает желание разрушить гармоничную действительность только затем, чтобы подогнать ее под осколочно-фрагментарное изображение, переданное на картине и тем самым эту самую “гармонию” в своем разрушенном сознании снова восстановить, происходит сознательное подпитывание гена разрушения в человеческом сознании, осуществляется перенаправка помыслов человека в русло разрушительной деятельности.. Неужели это – цена за коммерческий успех..?!” – спросил он самого себя, поворачиваясь к своей спутнице, и тут же ответил самому себе: “Очень похоже на то..” Затем Марк Абрамович пробормотал задумчиво, еле слышно: ”Не слишком ли дорогую цену человечество собирается заплатить за этот эксперимент..? Ну, что же, увидим..” Тут хозяин галереи внезапно прервал свои размышления вслух и бесстрастным тоном сказал, обращаясь к куратору: “Эмма Карловна, пожалуйста, повесьте в самой большой зале моей галереи на стене с правой стороны картины великих мастеров – классиков, а с левой стороны – картины известных, современных новоляпов, дайте объявление в газеты о намечающейся бесплатной выставке, посетить которую мы приглашаем весь город. В первый день, в момент открытия выставки, я буду стоять в конце пустой залы, где будут развешены картины, а вы, когда все соберутся, широко откроете двери и впустите всех собравшихся. Я хочу посмотреть как разделится поток посетителей: если людей на правой стороне окажется больше, – я вас попрошу картин мазил-новоляпов в мою галерею не брать, а если на левой стороне окажется больше посетителей, – я признаю, что общество серьезно больно и ему нужен стимул для его невидящих глаз, для погрузившегося в спячку ума, для начавшейся разлагаться души, тогда я, как истинный коммерсант, соглашусь этот спрос широкой публики удовлетворять и не буду испытывать угрызений совести, ведь они и так уже носят в себе вирус разрушения и некрасоты, который возмущает любого здравомыслящего человека..“

Уже дойдя до выходной двери, Марк Абрамович Шишберг вдруг остановился, повернулся к своей спутнице и, хитро прищурившись, поинтересовался: “Эмма Карловна, а вы, что думаете..? Я даже не прочь заключить с вами пари.. На что бы вы поставили: на красоту или уродство, на гармонию и здравый смысл или на безумие..?” Старая женщина пожала плечами и бесстрастно ответила: “Вы не хуже меня знаете, что красота и уродство – это разные стороны одной медали, они одинаковы по силе воздействия на сознание людей. Искусство, как и история человечества, циклично, и всегда новый цикл в истории задавало искусство, слегка опережая и во многом определяя цикл исторического процесса. В разные эпохи то брала верх красота, и тогда развивались наука, ремесла и искусства, то побеждало в сознании людей уродство и происходили разрушительные войны, но перекос в ту или другую сторону сглаживался на весах времени.. Глядя на итоги этого спора в прошлом, независимо от результатов соревнования в настоящем, – я предрекаю в будущем ничью.. Вопрос только в том: какого качества будет зародившийся эквилибриум, который придет на смену старому..” Хозяин галереи утвердительно кивнул и проговорил: “Вы правы: исход пари предрешен и все же я свой эксперимент не отменю потому, что хочу понять насколько близко мы подошли к порогу новых, больших потрясений, и если человечество уже занесло ногу, чтобы ее на этот порог поставить, – я хочу по расслоению толпы оценить: сколько лет мирной жизни нам осталось прежде, чем человечество ступит на порог безумия обеими ногами, чтобы в огне и боли очиститься от поразившей его болезни…” Затем он подытожил: “Итак, первоначальный план остается в силе, пожалуйста, сделайте все как я сказал,” – с этими словами он повернулся лицом к двери, взялся за дверную ручку, но тут его остановил голос Пинкель-Цербербах: “Пожалуйста, не уходите, я приготовила для вас сюрприз..” Хозяин галереи обернулся и вслух высказал свою догадку: ”Это – картина..?” Женщина утвердительно кивнула и ответила: “Вы правы: это – картина, но какая..! Она явится итоговой точкой, запоминающимся аккордом “Выставки картин Великих Мастеров”. Я даже знаю имя человека, который ее непременно купит..” “Ну и кто же это, позвольте вас спросить.?”– не без любопытства поинтересовался Марк Абрамович. Эмма Карловна, слегка наклонив голову к плечу, с многозначительной улыбкой на губах, кокетливо взглянув на своего босса, произнесла тихо, застенчиво глядя поверх очков: “Это – вы..” Сузившиеся глаза мужчины широко раскрылись и он с удивлением изрек, ткнув себя указательным пальцем в область груди: “Я..?” Женщина согласно кивнула и спокойным тоном, уверенно подтвердила: “Да, вы..” Тогда мужчина задрал подбородок и произнес: “ Я, Марк Абрамович Шишберг, торжественно заявляю вам, что НИКОГДА (он произнес это слово, выразительно выделяя его, будто тем самым наполняя его отрицательный смысл еще большим отрицанием) не куплю картину, написанную новоделом – модернистом..” Слово “модернист” являлось для Марка Абрамовича ругательным, он его произносил со всеми мыслимыми оттенками презрения, им он называл всех современных художников с необычной манерой письма, картины которых ему не нравились..

Находясь за колонной, Вивавкус услышал как мужской голос спросил с ноткой утверждения в вопросе: “Так картина написана современным новоделом-модернистом.?” В ответ женский голос кратко подтвердил: “Им самым..” Наступила пауза, затем мужской голос, с ноткой ожесточенной решимости, приказал: “А-ну, покажите, посмотрим..!”

Вивавкус, сгорая от любопытства, скользящими перебежками, живо переместился к выходной двери и занял удобную позицию за последней колонной, откуда он мог видеть двух говорящих людей с кусочком залы, где в оконной нише стояло нечто объемное и плоское, накрытое белой простыней. Женщина направилась к накрытому мольберту, размашистым движением руки сбросила материю на пол и плавно отошла, открыв свободный доступ, позволяющий лицезреть необычное творение художника.

Картина была метр в длину и метр в ширину. В центре ее была

была изображена круглая сфера, похожая на планетарную округлость Земли, таинственно светящаяся, будто от пламени свечи, пятна вкраплений голубого и зеленого цветов на заднем плане, напоминали воду океанов и зелень материков. Внутри сферы справа был изображен мозг, слева от него находился человек. Его голова была на одном уровне с мозгом, в то время как его туловище располагалось под мозгом. Над светлым пятном сферы возвышалась седовласая голова старухи, которую венчала железная корона с тремя зубцами и насаженными на них крохотными, серебряными черепами, которые поблескивали ярким, серебряным светом: самый высокий зубец располагался посередине и два других, поменьше, по бокам. Она смотрела из темноты заднего плана во внутрь светящейся сферы, как смотрит ведьма в магический кристалл. В глубине зрачков ее желто-оранжевых глаз таились всполохи красных зарниц, приглушенные дымовой завесой копоти черного цвета. На лице старухи, окаймленном патлами седых волос, зловещим контрастом выступала белозубая, молодая улыбка. Из темноты слева и справа к сфере тянулись костлявые руки старухи с длинными ногтями, от которых исходили нити черных чернил. Некоторым из этих нитей уже удалось пронзить оболочку сферы и проникнуть во внутрь нее. Часть чернильной краски устремилась вверх, образовав сгусток в виде длинной, черной полоски, от которой отделялись чернильные капли и ровными рядами падали к недостроенной плаценте посередине сферы в виде комбинаций “нулей” и “единиц”, при приближении к поверхности которой скручивались восьмиобразнo в некое подобие звеньев модели ДНК и так встраивались в жгут плаценты, чтобы она могла соединить мозг с человеком. Другая часть чернильных нитей замысловатыми загогулинами переплелась в размытый, но отчетливо узнаваемый, образ наручников, нарисованных темно-серой краской. Мозг посередине обхватил узкий обруч наручника из-под полоски которого, в районе виска, выступила ярко-алая, похожая на драгоценный рубин, жирная капля крови, уже набравшая достаточно критической массы, чтобы скатиться вниз в любую секунду. Капля, сильно выделяясь на фоне синюшно-кремового окраса мозга, бросалась в глаза и приковывала к себе внимание зрителя. Мозг был нарисован слегка размазанным, в манере письма позднего Ренуара, и от этого казалось, что он натужно пульсировал, будто отчаянно пытался освободиться от полоски металлического обруча, сковавшего его самого и сознание, запрятанное в его недрах… Другой обруч наручника, сковывающего человека, был достаточно широк, чтобы обхватить область от шеи до рук ниже локтя. Человек был очень худым и каким-то тщедушно-жалким на вид. Он болезненно-напряженно смотрел, уставившись на собственный мозг. Его лицо, на котором выделялся большой нос и непропорционально огромные, темные глаза, застыло в маске страдания. На лбу, над левой бровью профиля лица, и височной области, были аккуратно выписаны две большие жемчужины пота, заключенные в светло-оранжевые грани влажной пленки с вкраплением оранжевого, желтого и белого цветов. Казалось, вся энергия человека была сосредоточена в них капельках пота и что “жизненные соки” свободно покидали его тело через них.. Они были набухшими от скопившейся влаги и так же, как увесисто-жирная капля крови на височной доле мозга, привлекали к себе внимание зрителя. Взгляд смотрящего на картину то и дело перебегал с красной капли крови на бусинки пота, с мозга, закованного в обруч одного конца наручника, на скованную другим концом наручника фигуру человека, на достраивающуюся между ними цепь в образе материнской плаценты, призванной соединить обручи наручников и закованные в них объекты воедино. От этого, в сознании смотрящего на картину, зарождалось навязчивое ощущение скованности его самого и его собственного сознания. На холсте картины шла динамическая борьба. К досадному сожаления старухи Смерти, от ее магического взгляда человек “загорался” и светился как зажженный фитиль свечи, освещая очистительным светом сферу изнутри, стараясь высвободить себя и свой мозг, в титаническом усилии разрушить построение цепи-плаценты. Несмотря на все усилия проникнуть через хрупкую оболочку сферы и окончательно заполнить чернотой весь ее внутренний объем, – в ней, вопреки всему, продолжала теплиться жизнь и свет, заполняющий нижнюю часть сферы, не только поддерживал тело человека, но и прорывался через недостроенную веревку плаценты, пожирая и растворяя в себе черные загогулины “нулей”, “единиц” и скрученных “восьмерок”.