Ольга Власова – Титус, наследник Сан-Маринский (страница 27)
Огибая горную гряду, дорога занырнула в вековечный лес, мрачный, враждебный, себе на уме – совсем как в детских сказках. Громадные ели до высоты в два человеческих роста были плотно закутаны в траурные саваны из паутины, в воздухе стоял крепкий, веками настоявшийся запах плесени и гнили, ноги по щиколотку утопали в опавших иглах, противно щекочущих ноги. На опушке попался очередной синий указатель, а еще прибитая к нему доска с объявлением:
Прочитав это, Титус соорудил на лице угрюмую усмешку. Он сам когда-то придумал страшный-престрашный лес по мотивам сказок братьев Гримм и проложил сквозь него узкую, извилистую тропинку. Двойник, по его замыслу, должен был совершить здесь пару ярких подвигов, среди прочего изгнать из замка вышеупомянутого жуткого людоеда и спасти десяток заточенных в башне отчаявшихся пленников. Людоеда Титус, помнится, выписывал особо тщательно, желая раз и навсегда покончить с избитыми клише. Хотя тот был, как водится, под три метра ростом, с кулаками-гирями и мощностью в десяток лошадей, однако имел неожиданные для своего типажа слабости: выращивал в саду розы и играл в шахматы с пленниками на съедение. Как правило, увы, выигрывал, так как был совсем не глупым.
Лес, надо сказать, Титусу-литератору удался на славу. По задумке, все, кто попадал сюда, должны были чувствовать беспричинный, почти мистический страх. И правда – безысходность как влага пропитывала все вокруг и, кажется, капала сверху, с корявых еловых лап. Даже переставлять ноги стало заметно тяжелее, будто изменилась сила земного притяжения. С наступлением же сумерек по телу крохотными ртутными капельками начал растекаться панический ужас, словно температура поползла вверх. Титусу один раз, потом вновь померещилось – кто-то крадется следом, укрываясь за темными пирамидами елей. На ум пришел бессердечно изгнанный двойником из своего законного жилища трехметровый людоед. Нет, тут скорее крупное животное или человек обычных размеров. Он не удержался и спросил безразличным голосом у бредущего рядом монаха:
– Ты ничего не видел?
– Нет. А что такое?
Титус всмотрелся в лицо спутника, и оно вдруг показалось неискренним, фальшивым, как у плохого актера. Все поплыло перед глазами.
«Почему он так спокоен? Не потому ли, что знает наверняка – за нами кто-то идет? Но кто же? Через этот лес не ездят, повозки делают крюк южнее. Здесь некого грабить и нет разбойников… А вот в той деревне, которую мы проходили вчера днем. Да-да… Пара мерзких типов, у церкви. Монах подошел к ним и довольно долго говорил о чем-то. Но вот о чем? Что у них общего? Не просил ли он их о какой услуге? Может, я проговорился во сне? Сказал, кто такой и что натворил? И монах понял, кто должен стать жертвой ради общего спасения?»
– Похоже, зверь, – сказал Титус вслух, вглядываясь в тропинку позади и нащупывая через мешковину рукоятку ножа. – Надеюсь, не волки.
Стемнело так быстро, словно кто-то взял и задул серый, блеклый свет, протекавший вниз через плотное еловое сито. Они сошли с дороги, так как вокруг стало темно хоть глаз выколи, и остановились привалом на крохотной прогалине между елями, зажавшими полянку со всех сторон клешнями-лапами. Разожгли молча костер, пожевали каменные хлеб и сыр. Страх не уходил – напротив, теперь Титус чувствовал себя живой мишенью. Обхватив руками колени, он пододвинулся близко-близко к огню, будто надеялся слиться с ним и стать невидимым для врагов. От пламени волнами шло расслабляющее тепло, но тело трясло колючей мерзкой дрожью. Он воображал, как из-за еловых лап его спину разглядывает сейчас, ухмыляясь, тот самый бродяга со шрамом под глазом, которого они видели в деревне. Приценивается, как половчее сунуть нож в основание шеи, пробует пальцем, остро ли лезвие… Раскачав себя такими мыслями, он вскочил на ноги и выхватил из мешка собственный нож.
– Зови убийц! Пусть делают свое дело! Вот, даже нож для них готов!
С размаха швырнул под ноги капуцину нож – с такой силою, что тот, стукнувшись глухо рукояткой о выступающий из земли корень, высоко подпрыгнул вверх.
– О чем ты говоришь? Какие убийцы?
Монах спросил с таким искренним удивлением, что Титус немедленно пришел в себя. Вопрос, будто волшебное заклинание, сорвал с разума липкую паутину из страха и безумия. Он понял: нет никаких убийц, кроме тех, что завелись в его воображении. Лес, созданный внушать страхи и сомнения, подчинил его своей воле. Он подсел обратно к костру, снова так близко, что огонь обжигал ресницы. Стало еще тяжелее. Похоже, мысль о скорой смерти не только пугала, но и давала надежду на избавление.
– Кажется, я схожу с ума.
– Мне тоже тяжело. Честно скажу, никогда не видел места мрачнее этого. Потерпи немного – завтра до полудня мы должны пройти этот лес.
Титус стукнулся лбом в колени.
– Нет, из моего леса мне не выбраться… Знаешь, может, и правда нужна… жертва… которая всех спасет… Ведь я… виноват во всем этом… В потопе… В затопленных грядках… В том, что люди бредут по дорогам, сами не зная куда… Что дети…
Монах придвинулся, взял осторожно за руку холодными, как лед, пальцами.
– Мои речи, видно, сильно взволновали тебя. Но людей множество, и, поверь, едва ли не каждый в ответе за то, что происходит, потому как живут и не думают о том, кто они и зачем их сюда прислали. Взять на себя всю вину – это не подвиг, а гордыня. Ложись спать – утром станет легче.
Но Титус уже не слышал. Признание, которое он три года носил в себе, ощущалось внутри тяжелым, инородным предметом с острыми краями. Его трясло от желания наконец-то исторгнуть его из себя. Покопавшись в мешке, он дрожащими руками извлек оттуда рукопись. Развязал не с первой попытки туго затянутый шнурок:
– Вот, взгляни.
Монах пару минут перебирал страницы с рисунками и записями.
– Что это?
– История того, как появился наш мир.
Слова хлынули потоком, словно в груди пробили ломом дыру. Он рассказывал обо всем сразу, без особого порядка и хронологии. Про Архивариуса, замок, Волшебное перо, двойника, турнир и беловолосую циркачку. Монах не перебивал, не переспрашивал и не уточнял. Сидел в прежней позе, рассматривал, не моргая, огонь. Когда слова иссякли, над прогалиной повисла душная тишина, нарушаемая лишь писком комаров, отважно прорвавшихся сквозь дымовую завесу.
– Ну? – не выдержал Титус.
Монах вздохнул:
– Здорово у тебя выходит придумывать всякие байки. Будь я на твоем месте, рассказывал бы эту историю на ярмарках, заработал серебра на еду и приличную одежду. Или вот предложил бы ее театру в Сан-Марино. Знаешь, что это такое – театр?
– Знаю… – пробормотал Титус. На большее не было сил, потому разговор иссяк. Монах, как это уже с ним бывало, тоже занырнул куда-то с концами. Когда очнулся, сказал:
– Давай спать. Я устал от твоих речей, словно грузчик.
Титус и сам будто перетаскал на монастырскую кухню без роздыху полсотни ведер воды. Встанешь – зашатаешься, весь мокрый от липкой испарины. Но отчаяние словно вышло из тела вместе с потом. Он с наслаждением завернулся в ветхое одеяло, закрыл блаженно глаза. Впервые за последнее время не думалось о потопе. В голове белкой вертелась только прежняя мысль – зачем же он понадобился Архивариусу? Что такое в нем скрыто, без чего тот не мог обойтись? Ночью ему приснился сон. Они с Архивариусом опять сидели вдвоем у камина в парадной зале замка. Старик, читая газету «Вечернее Сан-Марино», время от времени кряхтел и ворчал себе под нос: «Говоришь, я все могу? Зачем же тогда ты на свет появился, как полагаешь? А я рассчитывал на тебя, дорогой. Надеялся, придумаешь что-то стоящее… Даже вот в газете о том написали». Потом замок исчез, и Титус увидел женское лицо, отчего-то, правда, закрытое наполовину, по-восточному, платком. Но даже лишь глаза – внимательные, немного строгие – показались ему знакомыми. Он потянулся рукой, чтобы отодвинуть платок, но девушка мягко уклонилась в сторону и прошептала ласково: «Спи, спи – скоро уже вставать». Утром Титус проснулся бодрым, даже веселым. Они наспех перекусили царапающим десны сухим хлебом и, не поминая ни единым словом вчерашнюю исповедь, отправились дальше. Выход из Угрюмого леса обнаружился через пару часов. Здесь их пути разошлись. Титус шел дальше на север, в Сан-Марино, монах поворачивал на запад, вглубь побережья. На прощание он сказал с улыбкой, самой первой за все время:
– Я придумал, как сделать твою историю еще занятнее. Смотри: двойник так завидовал настоящему наследнику, что решил с помощью Волшебного пера погубить придуманный им мир через потоп, а вслед за тем создать свой, где будет чувствовать себя полным хозяином и господином.
4. Снова Сан-Марино
Город Сан-Марино открылся Титусу так же, как и в первый раз, – далеко внизу, будто разложенный на огромном плоском блюде. Ярко, словно случилось все вчера, вспомнилось остальное. Шумная и грязная ярмарка, аттракцион с молотом, лунноволосая циркачка Лея, удар в переносицу, запах крови, пробирающийся в мозг через навозный смрад. Он вспоминал и, прищурившись, разглядывал башни и городские стены, похожие отсюда на макет средневекового города. Скорее, даже радовался, что видит место, где сгинул бездарный наследник Сан-Маринский и навозной кучей был порожден на свет никому не известный Навозник. В самом деле, можно ли ожидать от него слишком многого? Легкость из-за осознания своего никчемного происхождения кислотой разъедала чувство вины, быстро прожгла эту гнойную корку, и Титус внезапно почувствовал себя безмерно, невыразимо свободным – та, неудавшаяся жизнь закончилась жирной вонючей точкой, и он не имеет к ней никакого отношения, пусть они и побывали вместе с наследником Сан-Маринским в одной и той же навозной куче… Примостившись на нагретом солнцем плоском камне, Титус мысленно призвал к себе на военный совет Архивариуса.