Ольга Власова – Титус, наследник Сан-Маринский (страница 26)
– Почему поднимается вода?! Какого черта мы должны терять свою землю и голодать?! Кто за это ответит?!
Тут в зале чудесным образом повисла полная тишина. Оставив свои разговоры и тарелки, все дружно развернулись и уставились на кривоносого, будто до того лишь искусно притворялись, что слушают вовсе не его. На Титуса же навалилась дурнота – совсем как тогда, ночью в монастыре. Он с отвращением уперся взглядом в свою плошку с бобовой похлебкой. Вместо черных бобов почудились копошащиеся в вареве живые гигантские сороконожки. Когда же в полной тишине раздался чей-то голос, от неожиданности он утопил в тарелке ложку.
– Творец мира оставил нас. Перестал поддерживать жизнь своим дыханием. Потому стихии вновь соединяются в одно, как было в начале времен. Вода, земля, воздух и огонь – все опять сольется воедино!
Головы как по команде развернулись к очагу, где в облаке смрадного пара от сохнущего тряпья, спиной к веселой компании, сидел высокий худой постоялец в монашеской хламиде. Слова он произносил громко и торжественно, как произносят в суде приговор. Могло даже показаться, что факт разрыва отношений между людьми и творцом мира не ужасает его, а, напротив, завораживает и даже восхищает. К остальным он так и не повернулся, будто разговаривал сам с собой. Его ответ – непонятный, да еще свысока – только раззадорил пьяницу с кривым носом. Он пришиб кулаком стол, заорал:
– Чем же мы так обидели твоего распрекрасного творца?! Какие у него к нам счеты? Не смеши, монах… Разве пялюсь я на букашек, что снуют у меня под ногами?
Видимо желая на деле продемонстрировать отношение творца всего сущего к ничтожным людишкам, он смачно плюнул перед собой, ненароком угодив прямо в Титуса. Приятели кривоносого пришли в восторг оттого, как ловко тот уел монаха, и немедленно потребовали от трактирщика еще пива, дабы отпраздновать этот успех. Сквозь их радостные вопли Титус едва расслышал, что ответил человек в черном:
– Букашкой, болван, стал ты по собственной глупости… Человек есть пятая и главная стихия, что должна была соединить остальные четыре. Хотя, согласен, глядя на тебя, помыслить такое сложно…
Кривоносый уже не слушал. Приложившись к новой кружке, кажется, вообще позабыл об этом разговоре. Заметив Титуса, полез к нему обниматься через стол, брызгая слюной и обливая все вокруг пивом:
– Давай, повеселись с нами, молчун!
Погоняв ложкой разварившуюся гущу в миске, Титус поплелся наверх, в комнатушку. Рухнул без сил на жесткий деревянный чурбан, уперевшись взглядом в хилые полоски света, пробиравшиеся осторожно из коридора через дверные щели. Дурнота не отпускала. Все услышанное выпало внутри тяжелым осадком, от которого мутило, как после пары бутылок вина. Монах говорил о конце света так, будто знал наверняка. Слова откуда-то приходили к нему, он только озвучивал их, как приговор созданному Титусу никчемному миру. Едва заявился обычный вечерний гость, Архивариус, Титус спросил, еле двигая ртом:
– Значит… все и вправду кончено?
Архивариус, по обыкновению, величественно хранил молчание.
– Почему… мне не сказали сразу, еще в карете? В завещании не было ни слова о конце света! Я точно это помню!
Опять непроницаемое молчание. Возможно, Архивариус имел в виду, что после драки кулаками не машут. А может, и не это вовсе, понять было нельзя. Титус, пусть и вибрировал, как отпущенная струна, не знал, о чем еще спросить. Потому, наверное, Архивариус вскоре незаметно исчез, оставив его наедине с собой. Тем временем внизу, в таверне, нарастал какой-то шум: спорили, гремели лавками, били кружки. Похоже, там завязалась неслабая драка. Потом, уже совсем рядом, раздался топот ног и кровожадный крик:
– Стой, придурок! Пора на ужин к Левиафану!
Дверь распахнулась настежь. В комнатушку ввалился тот самый монах, что спорил с кривоносым.
– Помогите! – прошипел он, пытаясь припереть дверь худым телом. – Они обезумели! Хотят утопить меня, чтобы остановить потоп!
Титус вскочил с топчана, а монах в этот момент как раз отлетел к нему под ноги, отброшенный мощным пинком в дверь. На пороге стоял пузатый пьяница и, ухмыляясь, потирал свои огромные волосатые ладони. Но войти он не успел – удар той же самой дверью в лицо остановил его на пороге. Словно о чем-то вдруг задумавшись, кривоносый схватился за голову и начал раскачиваться из стороны в сторону. Сзади напирали его дружки.
– Жертва! Жертва! – дико орали они.
Разбежавшись, насколько позволяла комнатушка, Титус врезался незваному гостю головой в живот. Тот отлетел с остальными преследователями на перила галереи, они треснули, как сухая ветка, и человек пять или шесть попадали с воплями вниз. Сам кривоносый, схватившись за живот, лежал на полу, как огромный карп, жадно хватал воздух ртом и таращил изумленные красные глаза на Титуса.
Подхватив одной рукой мешок с пожитками, а второй – монаха, Титус потащил его к оконцу на противоположной стороне галереи. Им наперерез, ощетинившись палками и кочергами, карабкалась по лестнице целая толпа. Добежав до лестницы в тот момент, когда голова первого из преследователей поравнялась с перилами, Титус со всей силы треснул по ней мешком. Скорее от неожиданности, человек не удержался, потерял равновесие и опрокинулся на спину, увлекая за собой авангард всего отряда. Благодаря этой заминке хватило времени, чтобы выпихнуть монаха в оконце, а потом самому прыгнуть следом.
Титус шлепнулся задом на что-то склизкое и вонючее. Перевернулся пару раз, словно от желания вываляться со всех сторон. Опять навоз – свежий, терпкий, наверняка из свинарника. Хорошо хоть дождь как из ведра. Схватив за капюшон оцепеневшего от ужаса монаха, побежал прочь, хлюпая по лужам, скользя на уплывающей из-под ног грязи и размышляя о том, как неожиданно изменился план с сухим ночлегом.
3. Угрюмый лес
Монах, как оказалось, был ранен. Кривоносый разбил глиняную кружку ему об голову, подло подкравшись сзади. Дождь смыл и остановил кровь, но рану, как рассудил Титус со своим лекарским опытом, лучше было перевязать. На окраине деревни они наобум постучались в дом с огоньком в окне, видимо к какому-то зажиточному крестьянину. Сжалившись или испугавшись, тот дал им полбутылки водки и обрывок чистого холста. Ночь, стуча зубами от холода и слизывая по каплям водку с горлышка, провели под навесом в чистом поле. Утром, продрогшие и невыспавшиеся, зашагали дальше на север, прочавкав в грязи по щиколотку мимо свеженького, намалеванного на деревянном щите синего указателя «Сан-Марино, 50 лиг».
– Почему они набросились на тебя? – спросил Титус после двух часов молчания и бульканья жижи под ногами.
Монах ответил, глядя в одну точку перед собой:
– Людям кажется, что можно избежать смерти, если вместо тебя умрет кто-то другой.
– Отчего ты так уверен в близком конце света?
Монах ткнул пальцем в небо:
– Что ты видишь?
– Там? Солнце.
– А там?
– Деревья, лес.
Попутчик Титуса покачал блестящим, гладко выбритым затылком.
– Солнце, лес… Эти слова ничего не скажут о сути вещей. Я вижу не солнце, не деревья, а стихии, которые их сотворили. Солнце – это земля и огонь, лес – вода и земля. Все вокруг состоит из воды, огня, земли и воздуха, и наш мир существует только потому, что все четыре стихии находятся в равновесии.
Титус вспомнил уроки физики: электроны, кружащие по орбитам атомов; Луну, миллионы лет верно сопровождающую Землю; Солнечную систему, где каждая планета добросовестно спешит по проложенному для нее неведомыми силами пути.
– И равновесия больше нет?
– Да, я это чувствую.
Он не стал уточнять, что чувствует монах. Долго шел молча, размышляя, куда и зачем идет, раз все уже окончательно решено. Только ближе к закату пришел ответ: наверное, все-таки хочет узнать напоследок, каких чудес ожидал от него, убогого, Архивариус. Намеревается отыскать этого хитрого всемогущего старика, чтобы понять, по какой причине тот настолько верил в недоделанного писателя, что поставил на него целый нерожденный мир.
Дорога вела строго на север, и через каждые пять лиг попадались новенькие синие указатели «Сан-Марино» – те всякий раз словно бы насмешливо кивали Титусу в сторону навозной кучи, где три года назад бесславно завершилось его правление. Рельеф в этой части полуострова выглядел более пологим, потому наступление моря было очевиднее, чем на юге. Они видели затопленные хибары рыбаков, встречали крестьянские семьи, бредущие со своим скарбом навстречу, отвечали на их тревожные расспросы. Населяющая побережье людская масса зашевелилась, как растревоженный дождем муравейник, начала расползаться с насиженных мест. Вскоре Титус с ужасом понял: он чувствует это тревожное движение у себя внутри, словно от всего вокруг к нему протянуты невидимые нити, которые, то ослабевая, то напрягаясь, передают напрямую сигналы от миллионов живых существ. Эти нити – невероятно прочные, уходящие в тысячах направлений – порой напрягались до звона, до гудения, так, что тело, казалось, вот-вот разорвет на части. Ощущение то балансировало в шаге от безумия, но мысли о нем, вот странность, приходили красивые – рука так и тянулась записать их. Может, думал Титус, бессознательный страх всеобщей смерти, как чудовищные силы гравитации, действующие внутри черной дыры, сверх всякой меры приблизил друг к другу все живое, сделал бытие меньше, плотнее, взаимозависимее? Потому и созданный им мир ощущается как одно существо – напуганное, дрожащее, мечущееся в поисках спасения. Или же, посещало его новое откровение, Волшебное перо ничего не создавало из пустоты, потому как пустота всегда и останется пустой, а забирало для своих чудес в нем, творце, кусочек