Ольга Власова – Титус, наследник Сан-Маринский (страница 25)
Но в последнее время даже разговоры с Архивариусом не помогали одолеть тревожную бессонницу. Вот и сейчас внутри беспокойно ворочалось противное, холодное – как змея туда забралась. Всему виной эти слухи. В городе, куда приходилось выезжать с разного рода поручениями, начали поговаривать: вода во время приливов поднимается выше обычного. Каждый раз море по чуть-чуть прибавляет, отвоевывает себе часть берега. Поначалу он не обратил внимания. Мало ли о чем болтают в тавернах пьяные рыбаки? Но слухи о потопе не выдохлись, не заглохли, как случается с кабацкими небылицами, – напротив, разрастались, словно снежный ком. Он пытался отойти в сторону, прогнать предчувствия, камнем тянувшие в почти забытое прошлое. Но этот шепчущий что-то бессвязное, будто больной в бреду, шлейф из случайно подслушанных слов и тягостных выражений незнакомых лиц снова и снова задевал его. Мысль, прячась и лицемеря, все равно билась над загадкой морских приливов, заполняя тело тягучей, долго не отпускающей тоской.
«Нет, так не заснуть. Надо выйти, остыть».
Ночная свежесть в самом деле окатила за порогом с головы до ног – будто занырнул после духоты кельи в холодную воду. Спрятавшись за колонной галереи, Титус жадно, как спасенный только что утопающий, хватал ртом влажный воздух. Было самое начало марта. Ночь выдалась облачная, безлунная. Монастырский двор освещал рваный, жонглирующий тенями свет факелов. Засевший в оливковой роще прямо за монастырской стеной соловей свистел так, что звенело в ушах. Когда же он внезапно оборвал трель, Титус услышал голоса, доносившиеся из обращенного во двор оконца башни.
– Все выше и выше, – сухо сказал первый, незнакомый ему. Возможно, то был кто-то из начальников ордена, прибывший утром на корабле. – Сегодня в прилив вода залила причал. Люди напуганы, нельзя делать вид, что ничего не происходит. В городе отловили очередного проповедника, он утверждает – в море накануне Судного дня завелось чудище Левиафан. Оно растет день ото дня, потому и поднимается вода.
Второй голос, низкий и звучный бас аббата, ответил после долгой паузы:
– Когда это началось? В январе?
– Да. С тех пор вода все время прибывает.
– Может быть, на севере выпало больше снега, чем обычно?
– Не смешите меня, ваше преосвященство. Паломники рассказывали, зима выдалась самая обычная. И потом сколько нужно снега, чтобы вода в море поднялась на три локтя?
– Что же это, по-вашему?
– Новый потоп.
Аббат молчал. Внутри у Титуса что-то натянулось, он ждал, чтобы тот лишь посмеялся в ответ, и так разговор был исчерпан. Но аббат вместо того спросил, тяжело и неохотно:
– За что же Господь решил столь сурово покарать нас?
– Люди снова возгордились. Решили, что им дозволено менять устроенный порядок жизни. Вот вам лишь один пример. Недавно я был на Мальте, где по приказу наследника Сан-Маринского извели леса, чтобы сеять пшеницу. Теперь там пересохли все ручьи, обмелели реки, населению грозит засуха и голод. Вмешательство в божественный промысел привело тысячи людей к страданиям. Если же люди сами себя мучают, какой смысл в их существовании? Разве для того создал нас Господь?
– Да, – задумчиво согласился аббат, – наследник Сан-Маринский творит странные дела. На побережье повсюду шастают его люди, что все перекраивают на свой лад. А еще я слышал о машинах, которые он собирает в замке. Они работают сами, без людей. Говорят, наследник заключил сделку с дьяволом.
Собеседник аббата кашлянул, как будто от слова «дьявол» у него запершило в горле.
– Даже если это правда, вряд ли орден способен что-то сделать. Наследник слишком могущественен, чтобы свергнуть его силой.
– Что же остается? Молиться?
– Построим новый ковчег. Если начать немедленно, управимся за полгода. Решение уже принято, осталось выбрать место. Ваши послушники и монахи тоже понадобятся нам.
– Сколько человек он вместит?
– Не более сотни вместе с живностью и припасами.
Поселившаяся в Титусе змея ожила, дернулась, заметалась. Чтобы удержаться на ногах, он отступил на пару шагов, подперев спиной холодный камень колонны. Кажется, однажды так уже было. Воспоминания, которых он почти не помнил, скорее переживал заново, явились и больше не уходили. Ночь прошла совсем без сна, в каком-то другом, но совсем не чужом ему измерении. А ранним утром, когда через крошечное оконце кельи начал стекать неспелый сероватый свет, он решил отправиться в путь – сегодня, сейчас.
2. «Рай для усталого путника»
Никто не спросил Титуса, почему он уходит. В монастыре жили по старому правилу – все от Бога. Если собрался уйти – значит, есть на то его воля. Молча выдали на дорогу хлеба и немного серебра. Огорчился, пожалуй, только наставник, обучавший Титуса военному ремеслу. Ветеран палестинских походов, с лысой головы до волосатых ног покрытый шрамами, каждый с историей на час-полтора. Титус был для него чем-то вроде ходячих чудесных мощей. Обезьяна, что прямо на глазах разогнулась, расправила плечи и превратилась в человека.
– Ты ведь, мать твою, даже не знал, что при ударе мечом надо выставлять одну ногу вперед! – вспомнил он с удовольствием неуклюжую заготовку, принятую в работу три года назад.
– Да, я очень поменялся с тех пор, – рассеянно согласился Титус, но следом пришла саднящая мысль: зачем, ради чего, когда все проиграно и потеряно?
Пожав так многому научившую его руку, он закинул за плечо полупустой мешок, легко вместивший жалкие пожитки послушника. Завернутый в холстину каравай черного хлеба, несколько головок чеснока, большой нож, старое одеяло и перевязанную шерстяной ниткой рукопись наследника Сан-Маринского. Когда сделал первый шаг к монастырским воротам, словно отраженное в зеркале, вспомнилось утро, когда его выгнали из замка.
Он усмехнулся без радости, вспомнив то обещание. Прежняя обида выветрилась без следа. Архивариус ведь и правда ошибся в нем, доверив рукопись бездарю и дураку. Мысль о возвращении в замок казалась теперь одной из тех небылиц, которые Титус придумывал для раненых. Обличье неприметного Навозника, выстраданное в поле, на кухне, в лазарете, приросло, прикипело к телу. Он, Навозник, не понимал, зачем и куда надо уходить. Титус почти заставил себя выйти за ворота монастыря.
Дорога на север вдоль побережья, грунтовая колея шириною в две повозки, вовсю праздновала приход весны. Украсила себя по этому поводу веселой, яркой каймой из свежей травы – пусть скоро та выгорит, пожухнет на жестком южном солнце, а потом и вовсе закопается под слой тяжелой, серой пыли. Но пока все-все, включая Титуса, были приглашены на продолжавшееся почти круглые сутки весеннее празднество с птичьими хорами и цветочными карнавалами. Под вечер, когда солнце скатывалось за горы, придорожные акации и кипарисы начинали безбожно благоухать – так, что набальзамированное их ароматами тело было готово, кажется, презреть закон всемирного тяготения и воспарить в воздух. Даже воображаемый Архивариус, время от времени появлявшийся рядом, выглядел уже не столь отстраненно. Бросал в сторону Титуса одобрительные взгляды и вроде бы даже один раз подмигнул из-под толстых стекол очков.
Чтобы сберечь скудную стопку монет в мешке, Титус ночевал под открытым небом, улиткой втягиваясь в короткое, латаное-перелатанное одеяло из шерсти, из-за старости даже растерявшее тяжелый запах. Но на третий день погода испортилась, зарядил унылый бесконечный дождь. Пришлось укрыться на постоялом дворе с интригующим названием «Рай для усталого путника». Вывеска изображала трактирщика, вручавшего, видимо, тому самому усталому путнику с котомкой за плечами целую копченую свиную ногу и кружку с пивом. Снизу к вывеске двумя цепочками была прикреплена качавшаяся на ветру деревянная табличка:
– Лысый Андреа проиграл мне десять кружек пива… Можете позавидовать… сегодня я пью за его счет… С месяц назад мы поспорили, поднимается ли вода в море… Так вот, вчера его огород превратился в соленое болото! Можно прямо на грядках солить огурцы… Ха-ха!
Титус представил, как кривоносый, хлюпая ногами и грязно ругаясь, бродит по затопленным грядкам, выхватывая время от времени из воды огурец и с жадным хрустом перекусывая его пополам. Тот между тем, позабыв радость от выигрыша, через какое-то время впал в беспричинную ярость и, схватив очередного собутыльника за грудки, принялся надрывно орать: