Ольга Вербовая – Просто ужас (страница 2)

И снова время до рассвета пролетело за разговорами. Не успел Юра рассказать дедушке и половины того, о чём думал все эти полгода, тщательно подбирая слова и представляя во всех красках, как он скажет это дедушке, и что он ему ответит, как небо незаметно начало светлеть.

– Вот что, Юрка, – сказал неожиданно дед. – Просьба у меня к тебе.

– Какая, деда?

– А вот такая… – с этими словами покойный протянул внуку серёжки из чуть потемневшего от времени серебра, с овальным малахитом, тяжёлые. – Это серёжки Марьи Дмитриевны – они ей ещё от прабабки достались, она их давно потеряла. Верни ей, хорошо.

– Хорошо, деда, – ответил Юра, взяв их в руки. – Завтра же отдам.

– Нет, ты лучше положи ей в почтовый ящик. А то будет спрашивать: где нашёл, как нашёл? Не скажешь же ты ей: покойный дед передал.

Пожалуй, дедушка прав! Что тут ответишь?

– Не волнуйся, деда, я положу.

На следующий день Юра после уроков зашёл в подъезд дома, где жила учительница. Посмотрев по сторонам и не увидев никого, кинул серьги в ящик квартиры номер семь. Затем быстро, пока его не заметили, вышел на улицу. Лишь через несколько лет он узнает, что серёжек Марья Дмитриевна так и не увидела. Любопытная соседка, пользуясь тем, что её ящик уже который год не закрывался на ключ, открыла его, чтобы посмотреть, что пишут. А увидев серёжки, беззастенчиво забрала их себе. Не знал он пока и того, что соседку эту вскоре судили за убийство. Сам же мальчик продолжал жить как прежде, с нетерпением ожидая годины. Дедушка обещал, что непременно придёт.

***

И дедушка пришёл. И на первую годину, и на вторую, и на третью, и на четвёртую. И каждый раз Юра ждал его, ждал и радовался его приходу. Жалел только об одном – что нельзя рассказать родителям. Разве что соврать, будто видел дедушку во сне.

Иногда он приходил не с пустыми руками. Но, к сожалению, гостинцы эти предназначались не внуку. Каждый раз, когда дедушка приносил что-нибудь, он неизменно говорил: "Передай Марье Дмитриевне". Юра недоумевал: почему ей? Не то чтобы он имел что-то против своей классной, но он бы с куда большей радостью передал что-нибудь маме. В конце концов, она дедушке родная дочь. А Марья Дмитриевна – совершенно чужой человек. Почему же всё ей да ей?

На вторую годину дед пришёл с мобильником. "Ты только вот что, – говорил он. – Не давай ей в руки, а то ей будет неудобно. Ты тихо так, незаметно положи в сумку. Чтоб не смущать".

И во время перемены Юра, как вор, постоянно оглядываясь, полез учительнице в сумку. Ура! Получилось!

Но, увы, все его старания были напрасны. В тот же день сумку вырвали какие-то хулиганы. Не пожалели бедную старушку. И подарок, который мальчик подкладывал, достался не ей, а этим выродкам.

Расшитый бисером красивый кошелёк, принесённый дедушкой на третью годину, также не достался учительнице. Юра сам куда-то его положил, а куда – так и не вспомнил. Дедушка тогда был недоволен: ругался, топал ногами, отчитывал и даже подозревал: а не нарочно ли ты, внучёк, припрятал, чтобы маме отдать? И Юра клялся, что действительно потерял. "Эх ты, сею-вею, – сокрушался дед. – Ничего в голове не держится". Но это было уже, конечно, на следующую годину, на четвёртую.

И вот сегодня пятая, и мальчик, как прежде, ожидал полуночи. Впрочем, нет, уже не мальчик. Ему уже пятнадцать лет, а значит, взрослый парень. Не за горами то время, когда он закончит школу, а там уже надо думать, в какой институт поступать. Но это потом. А сейчас Юру волновала одна-единственная мысль. То, что он узнал сегодня в школе, напрочь выбило его из колеи. Снова и снова прокручивал он в голове прошедший день, веря и не веря в услышанное…

Пятым уроком сегодня была отечественная история. Уже отгремела Октябрьская революция, свернулся НЭП; всех, кого можно было, раскулачили, сослали в колхозы, отняв всё, что было нажито нелёгким трудом; в самых урожайных уголках страны люди тысячами умирали от голода. И вот на этом уроке наступил 1937 год.

Каждый раз, как на советский город опускалась ночь, на улицах появлялись "чёрные вороны" – искали жертву, а найдя – проглатывали и увозили в каменную пасть "гигантской мясорубки" с леденящим кровь названием – НКВД. Там несчастного ждали тёмные подземелья с решётками, полные чудовищ. Чудовища эти, одержимые дьявольской злобой, терзали пленника, рвали на части, а натешившись вволю, отдавали железным монстрам, которые везли их прямиком в ад ГУЛАГА. Другим же, менее удачливым, демонические существа вонзали в плоть свинцовые когти, после которых несчастные уже не поднимались. А "чёрные вороны" на следующую ночь снова отправлялись на охоту.

Не избежала их щупалец и сама Марья Дмитриевна. Правда, на десять лет позже. Тогда ещё молодая студентка, она попала в НКВД по доносу. Кто-то написал, будто она и её друзья-однокурсники планируют антисоветский заговор. Следователь, который вёл допрос, оказался сущим дьяволом. Требуя добровольного признания, он жестоко избивал несчастную и, продержав двое суток в карцере без воды, без еды и без сна, вызывал на допрос, где, поставив измученную девушку лицом к стене, стал, чавкая, с аппетитом поедать бутерброды, запивая крупными глотками чая. Когда же она, не в силах устоять на ногах, сползала по стенке, садист принимался бить её сапогами. "Я тебя всё равно сломаю", – говорил он, но добровольного признания так и не дождался. "Людоеда" звали Павел Владимирович Агашин.

Дедушка!?

"Нет, он не мог! – думал Юра, невидящими глазами глядя на учительницу. – Дедушка добрый, он такой хороший. Он бы никогда…"

Но тут же эту мысль вытесняла другая: "Но мама говорит, что дед работал в органах. В НКВД. Там добрых не бывает".

Впрочем, нет, бывает. Мало, но есть. Взять того же старшину Иванникова, о котором Марья Дмитриевна рассказывала на уроке. Кажется, его звали Фёдор. Это он, поднимая её на ноги во время бесконечных стояний у стенки, незаметно кинул ей за шиворот мятных пряников. Он же, провожая её в уборную, разрешил попить воды из крана. Впрочем, Марья Дмитриевна не спрашивала разрешения – она попыталась сделать это незаметно. Иванников заметил, но мешать не стал. Только сказал: "Смотри, никому не проболтайся".

Марья Дмитриевна молчала и даже не решалась лишний раз улыбнуться Иванникову, дабы не подставить под удар. Но больше она его не видела. И только спустя годы она узнала, что его расстреляли в том же сорок седьмом. Должно быть, что-то в его поведении тогда насторожило сослуживцев, либо проболтался кто-то другой.

Но если дедушка был таким же добрым, как Иванников, думал Юра, получается, его бы тоже рано или поздно расстреляли. Он же не только избежал этой участи, но и дослужился до полковника. Может, просто не попался? Или же…

Подарки! Так вот оно что! Дедушка же хочет загладить свою вину. Он был жесток к бедной женщине и теперь раскаивается.

"А я ещё и ревновал, – со стыдом думал парень. – Какой же я дурак!"

Но теперь всё будет по-другому. Теперь даже если дедушка принесёт целый миллион, Юра без колебаний отдаст Марье Дмитриевне всё до копейки. И никогда больше не спросит даже в мыслях: "Почему не маме?".

– Ну, здорово, Юрка! О чём задумался?

Молодой человек даже вздрогнул от неожиданности.

– Здорово, деда! – шепнул он, поднимая голову. – Ты прости, что я кошелёк тогда потерял. Впредь буду внимательнее.

– Да ничего, пустяки. Ты лучше расскажи, как дела?

За разговорами о бытовой повседневности пролетела вся ночь. За год папа сменил работу, дядя Саша, мамин двоюродный брат, приезжал на новогодние праздники, на даче какие-то шаромыжники залезли – выкопали почти всю морковь. В школе тоже было много нового. Биологичка уволилась, и теперь на её месте какая-то мымра, которая мало того, что в биологии разбирается, как свинья в апельсинах, так ещё и занижает оценки за всякую ерунду. На время он даже забыл о Марье Дмитриевне. Вспомнил о ней только тогда, когда дедушка достал из-под одежды женский платок. Расцветкой под дикую кошку, с пушистыми волосками-ворсинками и бахромой по краям. Учительница, наверное, будет в восторге.

– Передать Марье Дмитриевне, – сразу догадался Юра.

– Так точно – обрадовался дедушка.

– И положить ей в сумку, как всегда?

– Молодец, Юрка, всё понимаешь! Держи!

Юра взял платок и тут же положил его в портфель. Очень уж ему не хотелось потерять его так же, как кошелёк.

– Слушай, деда, – осенило вдруг парня. – А что мы ей всё тайком да тайком? Может, сказать открыто: дедушка приснился, раскаивается, попросил для Вас платок купить? Узнает, что ты изменился, может, вправду, простит.

Глаза дедушки неожиданно сделались совсем круглыми, такими, будто он увидел инопланетян.

– Ты о чём, Юрка? За что ей меня прощать?

Теперь пришёл черёд удивляться Юре.

– Ну, за допрос.

Дедушкино безмерное удивление внезапно сменилось яростью. В гневе он вскочил с кресла и, подойдя к внуку вплотную, зловеще прошептал:

– Запомни: я ни в чём не виноват! Мне не в чем каяться перед этой продажной контрреволюционеркой. Будь моя воля – я бы её пристрелил, как собаку. Жаль, приказа не было.

– Но деда, ты же над ней издевался. Говорил "сломаю". Ты что, правда, не сожалеешь?

– Ни на йоту! – твёрдо ответил дед. – С ними, предателями, так и надо. Нечего их жалеть.