Ольга Вербовая – Просто ужас (страница 3)
Такого ответа Юра ожидал меньше всего. Минуточку, а как же тогда…
– Слушай, деда, а если ты её так ненавидишь, зачем подарки передаёшь?
Успокоившийся было дедушка снова начал злиться:
– Не твоё собачье дело! Делай, что я тебе говорю. Или я никогда больше не приду. Ясно?
– Хорошо, деда, – поспешил успокоить его Юра. – Всё сделаю.
– То-то же! Смотри у меня! Если что не так…
Для пущей убедительности дед сжал кулак и помахал перед лицом внука. Впрочем, слов не потребовалось – и так было ясно, что вздумай Юра ослушаться – ничем хорошим это не кончится.
– Ну, а теперь, счастливо оставаться. До следующей годины.
– Пока, деда, – рассеянно прошептал Юра, ещё не пришедший в себя после случившегося.
***
Учебный день тянулся, как резиновый. Было, как обычно, шесть уроков, но сегодня они прошли так, словно каждый из них умножили на два, и звонок медленно поставил знак "равно". Но и он не принёс желанного облегчения.
Юре казалось, что на него смотрят с укором лица расстрелянных, замученных, – всех тех, кому дед причинил столько зла, сколько причинил Марье Дмитриевне. Для них этот Агашин – чудовище, "людоед" – и никто их них, естественно, не обязан его любить. Да и за что, спрашивается? Но для Юры он – родной человек. Человек, которого он всегда любил, уважал, всегда считал достойным примером. Да, порой дедушка бывал излишне строгим, но мама говорила: зато справедливый. Теперь же Юра вновь и вновь задавал себе вопрос: а был ли дедушка таковым? Разве это справедливо – требовать от человека признания в том, чего он не делал? Разве справедливо лишать человека еды, сна, жестоко избивать, пусть даже этот человек очень плохой? Может ли справедливость быть столь бесчеловечной? Страшней всего то, что дедушка не просто был чудовищем – он таким остался.
Зачем же тогда, спрашивал себя Юра, он требует передать платок репрессированной учительнице? Но как парень ни старался, ответа не находил. Несколько раз порывался он подложить-таки платок, но что-то его останавливало. И, в конце концов, Юра дал себе слово не давать ей подарка, пока не выяснит – зачем. А не расколется дед на следующую годину – ничего, подождёт ещё.
С этими мыслями парень сел в остановившийся автобус, который через минуту, устало хлопнув дверями, повёз его привычным маршрутом.
"Пытать, как в застенках НКВД, я тебя, конечно, не буду, – мысленно говорил он с дедушкой. – Но пока не расскажешь – по-твоему не сделаю".
Неожиданно парень вздрогнул, и его рассеянный взгляд на газету, лежавшую на коленях попутчика, сменился пристальным, внимательным. Сперва он и сам не понял, что его так зацепило. Обычная газета, с фотографиями, с повседневными новостями. Очередное убийство, ставшее в наше время таким привычным. Молодую девушку сегодня утром нашли задушенной у подъезда собственного дома. Убитая оказалась известной активисткой-правозащитницей. Правозащитниками Юра не интересовался, поэтому её фамилия – Сизых – ему ни о чём не говорила. Не говорила ни о чём и фотография жертвы – миловидная незнакомка с прямыми рыжими волосами, с чёлкой. Нет, Юра её никогда не видел. Но что-то в этой фотографии казалось ему до боли знакомым. В следующую минуту он понял – что. Платок, повязанный вокруг шеи.
"Какая же ты сволочь, деда!"
А если платок с трупа, думал Юра, откуда же тогда другие "подарки"? Неужели он всё это время передавал учительнице вещи задушенных? Парень тихо застонал и схватился за голову.
"Ёкарный бабай! Я ж мог её конкретно подставить! Хорошо, у ней сумку тогда стырили!"
Конечно, о том, чтобы отдать ей платок, не могло быть и речи. Закопать его к чёртовой бабушке!
***
– Ленок, ты меня извини, – голос парня звучал несколько смущённо, – но сегодня не могу – дед приезжает. Двоюродный, – поспешно добавил он, видя, как глаза девушки округлились. Лена-то знала, что родной умер, когда Юра был ещё маленьким.
– Ну, ладушки. Тогда до завтра, Юрик.
– До завтра, Ленок.
Прощальный поцелуй, такой привычно сладкий, и вот уже девушка заходит в подъезд и машет рукой. Юра улыбнулся и помахал ей в ответ. Он бы с большой радостью остался с ней (а что такого – им же всё-таки уже шестнадцать), но сегодня дедушкина година.
Часы на мобильнике показывали без четверти час. Наверное, дед уже пришёл и ждёт его в квартире. Надо быстрее идти домой. Прийти и сказать дедушке, что не намерен больше участвовать во всех этих грязных делах. И пусть он там кричит и ругается сколько влезет – Юра ничего передавать не будет. А в том, что дед закатит скандал, парень был уверен на все сто.
Неожиданно по краснокирпичной стене пробежала чья-то тень. Юра, вздрогнув, обернулся. Скупой свет уличных фонарей выхватил из темноты женскую фигуру, в шляпке, в зелёном пальто, суетливо расхаживающую по двору. Уже по одной одежде можно было узнать, кто это.
– Марья Дмитриевна? – удивился парень, подходя к ней поближе.
– Ой, здравствуй, Юрочка, – ласково проговорила она, увидев его.
– Решили прогуляться?
– Да какая там прогулка? – махнула рукой учительница. – Мурзика ищу. Уже второй день домой не приходит… Мурзик, Мурзик! – позвала она в темноту. – Кис, кис, кис! Мурзик!
Но никто в ответ не мяукнул. Последовала лишь тишина, показавшаяся зловещей, мёртвой. Вдобавок подул холодный ветер.
Но вдруг чьи-то стремительные шаги застучали, словно ходики, отсчитывающие минуты жизни. Шаги быстро приближались, и вот из-за угла показалась призрачная фигура…
– Деда… – начал было Юра, но тот не дал ему договорить.
– Предатель! Враг народа!
– Деда…
– Контрреволюционерка чёртова!
С этими словами, которые, как Юра, наконец, понял, предназначались не ему, дед с искажённым от ярости лицом набросился на Марью Дмитриевну.
– Убью, сука! – орал он благим матом, сжимая морщинистую шею старушки.
Последнее, что Юра помнил, это как он пытался оторвать руки деда от несчастной жертвы, как словами убеждал его остановиться, и как дед отшвырнул его с такой яростью, что Юра, не удержавшись, упал на холодный асфальт. А самым последним был сильный удар головой, треск черепа и испуганный голос учительницы: "Юра! Юрочка!".
***
Темнота постепенно начала рассеиваться. Перед глазами начали стали появляться какие-то пятна, сначала едва различимые, которые через минуту принялись складываться в цельную картину. И вот уже над головой показалось серое затянутое тучами небо. Тучи медленно двигались.
Голоса, поначалу казавшиеся бессвязными звуками, также начали приобретать смысл. Плеск воды внизу, а рядом разговор двух старых людей.
Юра поднялся и огляделся по сторонам. Кругом было какое-то болото. Или озеро. Он же плыл по нему на какой-то каменной плитке. В другое время он бы сильно засомневался, что такая тяжёлая громадина может плыть. По всем законам физики она должна была, попав в воду, немедленно пойти ко дну. Но она плыла, а вместе с ней плыл и Юра, и сидевшие на ней дедушка с Марьей Дмитриевной.
Дед зловеще шипел. Учительница с укором смотрела на него. Так, наверное, смотрят только на убийц.
– Я всегда говорил себе, что доберусь до тебя. С того самого дня, как умер. Но ты долго, долго не давалась. Я ломился к тебе в квартиру, выл под окнами, царапал стены, но ничего не мог сделать. А ты сидела в тёплом гнёздышке и радовалась, радовалась, стерва, что я тебя не достану! Я думал: ну, выйди ты только на улицу, я тебя! Но ты, подлая тварь, не выходила! Знала ведь, что мы, призраки, не можем пойти туда, где не были при жизни. Знала, гадина!
– И поэтому, – вмешался Юра, – ты решил насолить по-другому? Совал мне сомнительные вещички и говорил: передай Марье Дмитриевне. Ты хотел, чтобы её посадили? За тех, кого ты сам убил.
– Да, я хотел этого! И это справедливо – враг народа должен сидеть в тюрьме. Ты же, контрреволюционерка, предала Родину, предала Сталина!
– И для этого ты убивал невинных людей? – снова спросил Юра, видимо, опередив открывшую было рот учительницу.
– Да какие они невинные!? Такие же изменники! Я убивал тех, кто приходит в правозащитные организации и на пару с этими тварями продажными думают, как слупить компенсацию. И за что? За то, что в своё время были наказаны! Справедливо наказаны – за измену! Они так и не поняли, чем они обязаны Отцу Народов. И тех гадов, которые им помогали за доллары америкосов, я тоже душил. Они развалили Советский Союз, а теперь и Россию разваливают. Истреблять их нужно, как бешеных собак!
– А Вам, товарищ чекист, не кажется, что вы и так уже много крови пролили? – тихо произнесла Марья Дмитриевна. – Сколько же ещё миллионов людей должно погибнуть, чтобы Вы, наконец, успокоились?
– За социализм, за светлое будущее можно убить и в два раза больше. Тем более, когда это касается изменников. Таких, как ты.
– Это касается не только нас, – Марья Дмитриевна повысила голос. – Вы убили внука! Своего внука!
"Какого ещё внука?" – хотел было спросить Юра. Ведь у дедушки мама – единственная дочь, а братьев и сестёр у Юры нет и не было. И вдруг осёкся, переваривая страшную истину. Его убили. Дедушка убил его.
– Юрка сам виноват. Какого чёрта он мешал правому делу? Я выполнял свой долг перед Родиной, а тех, кто мешает – нужно ликвидировать. Даже если этот твой внук.
– Значит, ты меня ликвидировал, да?! – закричал Юра, приближаясь к деду вплотную, пожирая его горящими глазами. В этот момент ему больше всего на свете хотелось схватить дедулю за грудки и вытрясти из него душу. Или заехать по физиономии, да так, чтобы он кубарем полетел с этой плитки. А если быть честным до конца, так и вовсе стереть в порошок.