Ольга Вербовая – Про милых дам (Сборник женской прозы) (страница 2)

Лишь только автобус тронулся, кондукторша встала с места и пошла собирать урожай с пассажиров. Тут-то я и обнаружила, что мой кошелёк куда-то подевался. Украли.

– Оплачиваем проезд, девушка! – услышала я тотчас же.

– Денег нет, – попыталась я оправдаться. – Кошелёк украли.

– Тогда выйдете из автобуса.

Я подумала, что, видимо, так мне и придётся сделать, и уже направилась было к выходу, как вдруг молодой парень, стоявший рядом со мной, откликнулся:

– Давайте, я заплачу.

Всю долгую дорогу мы болтали непринуждённо и весело. Вячеслав, так звали парня, учился на журфаке, а параллельно работал в редакции "Синего индюка". В тот вечер мы оба напрочь забыли о времени.

– Ну как, – спросил он меня, когда мы, наконец, спохватились и вышли через три остановки от той, на которой я должна были выйти. – Поедем назад или пройдёмся?

– Давай пройдёмся, – ответила я.

Мы не спешили. Вместо короткого пути выбрали самый длинный – через парк. Дорожки всё ещё были покрыты жёстким мартовским снегом, на ветвях деревьев ещё не прорезались почки, но снег уже давно сошёл.

До моего подъезда мы в тот день дошли только к вечеру, когда весенние сумерки уже окрасили небо в тёмно-синие тона. Потом ещё полчаса мы сидели на скамейке, прежде чем, распрощавшись, обменялись телефонами.

Через год в городском ЗАГСе мы назвали друг друга мужем и женой. Ещё до того, как закончила институт, я тоже устроились в "Синий индюк" бухгалтером.

Вскоре наша карьера пошла в гору. Мужа повысили сначала до зама, а потом – и до главреда. Я из простого бухгалтера стала главным. Как нас обоих тогда поздравляли и верили, что это к лучшему! И мы тоже в это верили. Хотя, будучи реалистами, мы оба знали, что быть свободными в такой несвободной стране, мягко говоря, небезопасно, и что политическая сатира, которую печатал наш журнал, не нравится президенту и его приближённым. Мы были горды от мысли, что власть боится наших пародий.

"Индюк" печатался, власти ужесточали законы, мы пробивали лбами бетонную стену бюрократического произвола и смеялись над ней в каждом новом номере, придумывая свежие пародии.

Это было трудное и счастливое время. Труднее всех, конечно же, приходилось Славику и мне. Ведь нам, как никому другому, приходилось принимать важные решения, от которых зависело само существование нашего журнала. Нередко нам приходилось проводить бурные ночи на рабочем месте, обсуждая проекты и их финансирование. Даже в выходные мы подчас не принадлежали самим себе – приходилось работать.

– Марин, иди домой, – говорил мне Славик, когда я, засидевшись допоздна, с трудом держала глаза открытыми. – Я сам справлюсь.

– И не подумаю, – откровенно перечила я своему мужу и начальнику. – Доделаем все дела и пойдём вместе.

Я действительно хотела быть с ним – и в радости, и в горести…

Маршрутка остановилась прямо за оградой кладбища, как я и просила. Остальные пассажиры, спешившие поскорей в этот пятничный вечер оказаться дома, посмотрели на меня как на дурочку.

Выйдя на улицу, я поплотнее закуталась в шарф, чтобы ветер не продувал, и направилась прямо к ограде. Старенький сторож вышел мне навстречу.

– Здравствуй, Марина.

– Здравствуйте, Виктор Павлович.

– Ну что ж, проходи.

Он меня давно уже знает и всякий раз, когда я прихожу, встречает меня радушно и, в нарушение всех инструкций, пропускает меня в неурочное время. Поначалу он, конечно, ворчал, когда я задерживалась на могиле мужа до полуночи. Но очень скоро смирился и перестал меня прогонять.

Несколько раз мы даже пили чай в его сторожке, и Виктор Павлович сказал, что у него у самого на этом кладбище похоронена жена, которую он любил до безумия. Он для того и устроился здесь сторожем, чтобы иметь возможность почаще быть с ней рядом.

Все последующие часы я сидела на скамейке у надгробия и рассказывала Славику о том, как прошла неделя. Он улыбался с фотографии и, казалось, он меня слышит и понимает.

Мужа убили в жаркий августовский вечер. Застрелили у самого подъезда – под окном нашей кухни, где я, с трудом заставив себя встать, с температурой под сорок, готовила ужин.

После похорон мне, ещё не оправившейся от болезни, пришлось срочно выйти на работу. Дел набралось столько, что хоть на стенку лезь.

Но диктатура, нацелив свои щупальца на наш журнал, не собиралась ограничиваться убийством главного редактора. Чтобы нас закрыть, в ход пошли все средства: подкупы, давление на свидетелей, подбрасывание улик, ложные обвинения, откровенная клевета и прочие, не уступающие им по своей гнусности. В итоге "Синий индюк" прекратил своё существование, обанкротившись за долги, которых у нас отродясь не было, и с клеймом агентов ЦРУ и пособников террористов. Слава Богу, никого из сотрудников не арестовали.

Когда я закончила своё дело, уже стемнело окончательно.

– Ладно, Славочка, я иду домой, – распрощалась я с мужем. – В среду вечером обязательно приду.

Только лёгкое дуновение ветерка было мне ответом.

– Ну что, Марин, уходите? – осведомился Виктор Павлович.

– Да, уже пора.

– Счастливо.

– Как Ваша внучка-то?

– Да всё так же, – ответил сторож, вздохнув глубоко. – Институт уже закончила, а всё одна. Вроде ж не уродина, не глупая.

– Думаю, её счастье ещё впереди, – утешала я дедушку.

Едва поймав последний автобус, я поехала домой. Добравшись до своей остановки, направилась в сторону подъезда, как вдруг услышала истерический плач. Лана, соседка, сидела, прислонившись к стенке дома, полуодетая, растрёпанная.

Чтобы подойти к ней, мне пришлось обогнуть широкую клумбу, в летнее время засаженную травой, но сейчас – покрытую голой землёй, с которой только недавно сошёл снег и не успела пробиться зелёная травка.

– Лан, ты чего?

– Отстань, – слабо завыла она, дыша мне в лицо перегаром. – Жить не хочу! Козлы они все!

– Пойдём, – настаивала я. – Чайку попьём.

Помотав головой, она всё же позволила мне взять её под руки. Ноги едва держали её, тело, будто ватное, так и норовило завалиться набок. Никогда прежде мне не приходилось видеть молодую соседку в таком состоянии. Девушка из благополучной семьи, школу закончила более-менее успешно, в институте отучилась. Замуж вышла за бывшего одноклассника. Нет, опустившейся алкоголичкой Лану никак нельзя было назвать. Что-то явно случилось.

Так мы и дошли до моей квартиры, я – на своих двоих, Лана – опершись на мои плечи и едва передвигая ноги. Дома, лишь открыв дверь и раздевшись, я первым делом повела гостью в ванную и сунула её голову под кран с холодной водой.

– Ай! Марин! Что ты делаешь? – закричала она. – Холодно!

– На, вытрись, – сказала я ей, выключая кран и протягивая полотенце.

Убедившись, что соседка малость пришла в чувство, я пошла на кухню ставить чай. А вскоре мы обе сидели за кухонным столом, и Лана, рыдая, рассказывала, как пришла сегодня с работы раньше, чем обычно, и увидела своего муженька с лучшей подругой.

– Представляешь, Марин, они были голые в постели! Сволочь Ирка! Подруга, называется! Я к ней всей душой, а она вот – мужика у меня уводит. Гадюка! А мой, паразит, её: Иришка, Ирунчик! Так на неё шары и пялит!

Я молча слушала, не найдя, что сказать. История и вправду вышла более чем некрасивая. Конец её, кстати говоря, тоже был не из лучших. Те, что ещё недавно были подругами, превратились в злейших врагов. Соперница смеялась Лане в лицо, Лана вцепилась ей в волосы, а герой-любовник скромно стоял в стороне, робко попискивая: "Девочки, не ссорьтесь! Девочки!". Понятное дело, боялся, что эти "девочки", устав царапать друг другу лица, сообща примутся за него самого. Впрочем, глядя на Ланины нарощенные ногти, справедливо можно сказать, ему было чего бояться.

Когда же несчастная соперница уходила с поцарапанной физиономией, он увязался за ней. Так Лана в один вечер потеряла и мужа, и подругу.

– И что мне теперь делать? – рыдала она.

– Я бы, наверное, вычеркнула их обоих из своей жизни, – ответила я. – И продолжала бы жить дальше. Без них.

Возможно, кто-то упрекнёт меня в излишней категоричности, но мне всегда казалось, что если человек один раз предал, он сделает это и во второй раз, и в третий. Его можно за это простить, но можно ли продолжать считать его своим другом, любить его? Ведь дружба и любовь – это прежде всего доверие. Я своему Славику доверяла полностью, я знала, что ему можно доверять. Мне трудно было представить его в постели с другой женщиной, а тем более с моей подругой. И если бы вдруг я их застала… Нет, это были бы уже не они. Это были бы те люди, которых я не знала, чужие люди.

– Как думаешь, Марин, мой вернётся?

– А ты хочешь, чтобы он вернулся?

– Не знаю, – ответила Лана. – Знала бы ты, как я его теперь ненавижу! Но разве одной остаться лучше?

– А почему одной? Даст Бог, найдёшь порядочного, который будет тебя любить и никогда не изменит.

Она в ответ горько усмехнулась:

– Да где ж найдёшь такого? Они все по природе…

– Кто тебе такую чушь сморозил?

– Наивная ты, Марин! Я ж вижу.

Что сказать? Совершенно очевидно, что любовь и верность нынче не в моде. И подчас мужчины ведут себя так, словно в них огульный бес вселился.

Полночи моя гостья вспоминала то счастливое время, когда она вместе с будущим мужем и подругой учились в школе, в одном классе, и все считали их неразлучными. Одна только Тайка – чудаковатая и неловкая – говорила: "Кончится тем, что эти трое вдрызг разругаются". Впрочем, её никто не слушал. Точно так же она говорила и про Иру с Ланой, когда Серёга ещё не учился с ними. И она, по всей видимости, хотела, чтобы подруги рассорились. Тогда бы они, может быть, не издевались так над ней, и она бы могла каждой из них дать отпор. Справиться же с двумя было тяжело, и этот азарт, с которым девочки клевали Тайку, словно хищные птицы беззащитного зайца, только укреплял дружбу Иры и Ланы. Когда пришёл Серёга, девочки довольно быстро приняли его в свою компанию. Так их стало трое. К их "общеклассному развлечению" парень отнёсся более чем терпимо. Когда девочки вместе с одноклассниками стали наглядно показывать, как они умеют доводить Тайку, он не только не помешал им, но ещё и предложил им ещё сотню "замечательных идей".