Ольга Варс – Монастырь мне только снился (страница 3)

Трапезная пустая. Длинные столы стояли рядами, на них – аккуратно разложенные скатерти. На мойке слышался шум тарелок и другой посуды, которую мыли сестры. Возле раздаточного стола стояла Агриппина: в очках, с прямой спиной и выражением лица, которое сразу отбивало желание оправдываться.

– Здравствуй, Катя, – сказала она. – Сегодня твоя задача – подготовка к трапезе. Столы должны быть готовы. Начнем с посуды.

Она показала рукой на стеллаж. Тарелки были выстроены стопками, ложки и вилки в контейнерах, кружки стояли ровными рядами.

– Каждое место должно быть одинаковым. Тарелка, ложка, кружка. Всё ровно. Никаких «на глаз». Поняла?

– Поняла, – ответила Катя.

Она взяла стопку тарелок и пошла к первому столу. Старалась поставить аккуратно. Но руки дрожали от напряжения.

– Не так, – раздался голос Агриппины. – Смотри: тарелки должны быть на два пальца от края. Не ближе, не дальше. Люди должны садиться удобно.

Катя поправила.

– Хорошо. Теперь кружки. У ручек должно быть одинаковое направление – вправо. Это не каприз. Это порядок.

Катя снова кивнула. Внутри что-то шевельнулось. Неужели так важно – куда смотрит ручка? Но она промолчала.

Через полчаса столы были почти готовы. Катя взяла последнюю стопку кружек. Одна из них выскользнула и упала на пол. Звук был громкий. Кате повезло, что посуда была железная и не могла разбиться.

Все обернулись.

– Осторожнее! – резко сказала Агриппина. – Мы здесь не в студенческой столовой. Каждая вещь – на счету. Посуда не разобьётся, но может помяться.

Катя покраснела. Хотелось сказать: «Я не специально». Слова уже рвались наружу, но она вспомнила вчерашние слова матушки: смирение – это не оправдываться.

Она опустила глаза и тихо сказала:

– Простите.

Агриппина посмотрела на неё внимательно.

– Ладно. Продолжай. Но учти: здесь случайностей не бывает. Всё от невнимательности.

Катя сжала губы и подумала : «От невнимательности? Да я стараюсь изо всех сил!» Но промолчала.

К обеду столы были готовы. Сестры вошли в трапезную, сели. Катя стояла у стены, наблюдая. Внутри было чувство тяжести. Она сделала всё, как могла, но слова Агриппины продолжали звенеть: «Случайностей не бывает».

После трапезы началась уборка. Катя помогала мыть посуду. Вода была горячая, пар бил в лицо. Ложки и вилки гремели в контейнерах.

Вдруг раздался голос Агриппины:

– Кто сложил ножи вместе с ложками?

Катя замерла. Это сделала она, в спешке.

– Я, – сказала она тихо.

– Разве я не говорила? – голос Агриппины стал твёрже. – Здесь не место для невнимательности. Если каждый будет делать «как попало», у нас начнется хаос.

Катя почувствовала, как лицо горит. Внутри поднималось: «Ну почему сразу «хаос»? Я просто перепутала! Я же только учусь!»

Она открыла рот, но вовремя остановилась. Сжала зубы.

– Простите, – сказала она снова.

Агриппина посмотрела строго.

– Исправь.

Катя кивнула и молча переложила приборы.

Вечером, когда они вместе мыли полы, напряжение снова вернулось. Катя двигала швабру и думала: «Почему она такая строгая? Неужели нельзя мягче? Я ведь стараюсь.»

Слёзы подступали к глазам. Но рядом стояла Варвара и шепнула:

– Не бери близко к сердцу. Агриппина всех так учит. Она сама строгая к себе – и к другим тоже.

– Но тяжело, – прошептала Катя.

– Зато научишься быстро. У неё порядок, как в аптеке. Потом спасибо скажешь.

Катя промолчала. Внутри было горько, но слова Варвары немного согрели.

Поздно вечером, в келье, она села за стол и открыла тетрадь.

Руки дрожали от усталости. Но писать нужно было.

«Сегодня первый день с Агриппиной. Она строгая. Сказала: «Случайностей не бывает». Я хотела оправдаться, но вспомнила слова матушки. И сказала только: «Простите». Было тяжело. Внутри хотелось кричать: «Я стараюсь!» Но я промолчала. Может быть, это и есть начало смирения – когда молчишь не потому, что согласен, а потому, что хочешь сохранить мир. Но пока мне больно. Очень».

Катя отложила ручку, посмотрела на потолок.

«Смирение – не молчание ради молчания, а молчание ради мира. Смогу ли я научиться этому?»

Она закрыла тетрадь, легла на кровать. За стеной слышался кашель, скрип дверей. Монастырь жил своей жизнью.

Глава 4

Утро шло привычным чередом. Колокол, молитва, служба, трапеза. Катя уже знала дорогу в трапезную, знала, куда ставить тарелки, как правильно расправлять скатерти. Но напряжение внутри не уходило: каждое движение сопровождалось страхом ошибиться.

Агриппина была рядом. Сегодня она распределяла обязанности громче, чем обычно: паломников ожидалось много, нужно было подготовить и трапезную, и дополнительную комнату.

– Катя, не так! – её голос прозвучал резко. – Смотри, скатерть перекосилась. Разве можно так?

Катя опустила глаза и поправила. Сердце сжалось.

Через несколько минут Агриппина снова окликнула:

– Кружки ставишь неровно. Посмотри, все ручки в разные стороны. Сколько раз говорила?

– Простите, – прошептала Катя, но внутри зашумело. Я стараюсь! Почему всё время не так?

Когда третье замечание прозвучало – «не топчись на месте, быстрее двигайся!» – Катя не выдержала.

– Я делаю, как могу, – вырвалось у неё, громче, чем следовало. – Я ведь только учусь!

Тишина повисла на секунду. Варвара, стоявшая рядом, замерла с подносом в руках. Евдокия прижала губы.

Агриппина посмотрела строго, но не ответила. Просто отвернулась и продолжила раздавать указания.

А у Кати внутри всё горело: «Зачем я так сказала? Но и молчать больше не могу. Это несправедливо».

После трапезы матушка позвала Катю к себе.

В кабинете было спокойно. На подоконнике цвёл фикус, на столе лежала раскрытая книга.

– Екатерина, – сказала матушка мягко. – Мне сообщили, что ты ответила сестре Агриппине с раздражением. Это правда?

Катя опустила глаза.

– Да, матушка. Я устала и… не сдержалась.

– Устала – это понятно, – сказала матушка. – Но помни: усталость никогда не оправдывает резкое слово. Усталость – это испытание. Вот тогда и проверяется наше смирение.

Она взяла в руки книгу и прочла:

«Гордость всегда ищет оправдания. Смирение всегда ищет прощения».