Olga V. Veles – Город, которого нет на карте (страница 2)

— Кто это? — я указала на картину.

Отец, раскладывавший коробки у камина, обернулся.

— Понятия не имею. Наверное, кто‑то из прежних хозяев. Уберём его на чердак.

Миша, который возился с медведем у окна, вдруг замер.

— Он не хочет, чтобы его убирали, — прошептал он.

— Что ты сказал? — переспросил отец.

— Дядя на картине. Он сказал, что если мы его снимем, он рассердится.

В комнате стало холоднее. Я заметила, что пламя в камине, хотя там не было огня, слегка заколебалось, будто от сквозняка.

Кухня оказалась ещё мрачнее. Старые шкафы с облупившейся краской, раковина, покрытая рыжими пятнами, окно с мутными стёклами, через которые почти не проникал свет. На столе лежал нож — старинный, с костяной ручкой. Лезвие было тёмным, будто покрытым засохшей кровью.

— Не трогайте ничего, — предупредил отец, хотя никто и не собирался. — Завтра вызовем клининговую службу, всё прочистим.

Лестница на второй этаж стонала под каждым шагом, как живое существо. Перила были гладкими от времени, но в одном месте — там, где Миша провёл рукой, — остался след, будто пыль кто‑то стёр совсем недавно.

Наверху было три комнаты.

Первая — большая спальня с огромной кроватью под балдахином. Матрас прогнил, пружины торчали наружу. На стене висело зеркало в резной раме. Моё отражение в нём показалось мне чужим — лицо бледнее обычного, глаза слишком большие.

Вторая — детская. В ней стояла кроватка с высокими прутьями, будто для младенца, хотя Миша давно вырос. Рядом — шкаф с дверцами, покрытыми царапинами изнутри. Кто‑то явно пытался выбраться.

Третья — маленькая комната с одним окном. В ней был только письменный стол и стул. На столе лежала раскрытая книга. Страницы были пусты, кроме одной — на ней было выведено: «Они уже здесь».

— Это какой‑то розыгрыш, — отец резко захлопнул книгу. — Кто‑то решил нас напугать.

Но его голос дрогнул.

К вечеру дождь не прекратился. Мы кое‑как обустроили спальню на первом этаже — поставили раскладушки, разложили спальные мешки. Миша отказался идти в детскую, поэтому устроился рядом с матерью.

Я сидела у окна, глядя на лес. Деревья качались, будто перешёптывались. В какой‑то момент мне показалось, что между стволами мелькнула фигура — высокая, сгорбленная. Она стояла и смотрела прямо на меня.

— Лиза, иди сюда, — позвала мать. — Поможешь мне с ужином.

Я отвернулась от окна. Когда снова посмотрела туда, фигуры уже не было.

Ужин проходил в молчании. Мы ели консервы — ничего другого в доме не нашлось. Миша то и дело оглядывался через плечо, будто ожидая, что кто‑то встанет у него за спиной.

— Пап, а почему в доме нет фотографий? — вдруг спросил он. — Ни одной. Ни твоих, ни маминых, ни моих.

Отец замер с ложкой у рта.

— Наверное, прежние хозяева забрали их.

— Но на стенах же остались следы, — настаивал Миша. — Видишь? — он показал на светлые прямоугольники на обоях. — Здесь висели фото. А теперь их нет.

В этот момент лампочка над столом замигала. На мгновение комната погрузилась во тьму, а когда свет снова загорелся, на стекле окна изнутри появились капли. Они стекали вниз, образуя надпись:

«Вы теперь наши».

Мать вскрикнула. Отец вскочил, вытер стекло рукой.

— Просто конденсат, — сказал он, но его рука дрожала.

Я посмотрела на Мишу. Он улыбался — но улыбка была не его. Слишком широкая, слишком… правильная.

— Они говорят, что теперь мы будем играть с ними всегда, — прошептал он. — И никогда не уедем.

За стеной что‑то заскребло, будто когти царапали дерево. Звук шёл из подвала.

— Никто никуда не поедет, — повторил Миша чужим голосом. — Мы дома.

Отец резко встал, включил фонарик и направился к двери в подвал.

— Хватит этих игр. Я проверю, что там.

— Не надо! — я схватила его за рукав. — Пап, не ходи туда!

Но он уже открыл дверь. Из темноты пахнуло холодом и запахом сырости.

— Всё нормально, — он посветил вниз. — Просто трубы, наверное…

Внезапно свет погас. Фонарик мигнул и потух. В кромешной тьме раздался звук закрывающейся двери. Затем — тихий, хриплый смех, донёсшийся снизу.

— Папа?! — я бросилась к двери, но та не открывалась. — Папа, отзовись!

Из подвала донёсся стук — три удара, потом ещё три. Как сигнал.

Миша захлопал в ладоши и засмеялся — звонко, радостно.

— Они его приняли! — воскликнул он. — Теперь он с ними!

Мать закрыла лицо руками и зарыдала. Я стояла у двери в подвал, слушая, как внизу кто‑то медленно поднимается по ступеням…

— Папа?! — я бросилась к двери в подвал, дёргая ручку. — Папа, отзовись!

Дверь не поддавалась. Я ударила по ней кулаком — звук получился глухим, будто за ней была каменная стена.

— Он там, — Миша всё ещё улыбался той странной улыбкой. — Они его приняли. Теперь он с ними.

Мать вскочила, схватила сына за плечи:

— Миша, что ты такое говоришь? Где папа?

— Там, — брат показал пальцем на дверь. — Он теперь один из них. И мы тоже будем.

Его голос изменился — стал ниже, хриплее, будто говорил не ребёнок, а кто‑то другой, скрывающийся внутри него.

Я огляделась в поисках чего‑нибудь, чем можно было бы выломать дверь. Взгляд упал на кочергу у камина. Схватила её и начала бить по замку.

— Лиза, остановись! — мать бросилась ко мне. — Ты не понимаешь…

Она схватила меня за руку, и я впервые заметила, какие у неё холодные пальцы. Слишком холодные для живого человека.

— Мам, что происходит? — мой голос дрожал.

Она отпустила меня и отступила назад. Её глаза на мгновение почернели, а затем снова стали нормальными.

— Мы не должны были сюда приезжать, — прошептала она. — Этот дом… он выбирает жертв. Каждые тридцать лет.

— О чём ты говоришь?

— Твой дядя Виктор… он не просто оставил нам этот дом. Он пытался нас предупредить. Но мы не поняли.

Миша тихо рассмеялся.

— Они говорят, что теперь мы их семья, — произнёс он. — И мы никогда не уедем.

За спиной что‑то зашуршало. Я резко обернулась. На стене, прямо над зеркалом, появились капли воды. Они стекали вниз, складываясь в слова:

«Вы уже наши».

Зеркало треснуло. В трещине мелькнуло отражение — не моё, а кого‑то другого. Высокая фигура с длинными руками, склонившаяся надо мной.