Ольга Цветкова – Рассказы 25. Гипотеза мироздания (страница 17)

Она вытащила руку из холодной воды. Нет, не хочет она взрослеть! Стать такой, как мать или сестра, вечно прятаться, думать только об одном… И ни прогулок тебе, ни света солнца, ни велосипеда.

Пятно совсем побледнело, стало едва различимым. Ирка очень боялась, что ничего не выйдет и рука продолжит гнить, начнет болеть, а потом отвалится в самый неподходящий момент. Слишком много перед глазами подобных примеров.

– Повзрослеет она! – буркнул водяной. – Аккуратнее там, в деревне. Чужие разгуливают, будто у себя.

Ирка задержалась на берегу, глядя, как медленно и величественно погружается на дно хозяин пруда. Потом вернулась к обочине, поставила на колеса свой велосипед и пошла с ним по едва заметной, скользкой от недавнего дождика тропинке.

Весенний лес гремел. Он полнился птичьими голосами, каждая пичужка старалась изо всех сил. Ирка вбирала все в себя, как губка, – и цветущий мох, и шершавую кору деревьев, и облако там, над пригорком, больше похожее на гору взбитых сливок. Она миновала целую рощицу из груш – молоденькие, но уже одичавшие деревца стояли все в цвету. Тяжелые подвенечные кружева клонили к самой земле тонкие ветви.

«Я жива, – подумала Ирка. – Я жива и живу, несмотря ни на что».

Она отвела со своего пути усыпанную цветами ветвь. Перед ней был старый разрушенный дом. Крыша его поросла мохом и давно обвалилась, печная труба еще держалась, но из нее торчала лихая, неведомо как попавшая туда береза. Дом стоял здесь день за днем, год за годом, лишенный жизни, но жизнью тут все-таки пахло. И не просто пахло – прямо-таки разило.

Ирка остановилась и тут же бесшумно отступила в тень. Ноздри ее возбужденно раздувались. У крыльца топтался человек. Это от него шел такой запах: запах разогретой кожи, пота, речного ила – вон сапоги все в грязи! И тонко-тонко, почти неощутимо, запах железа – бегающей по жилам крови.

Человек замер. Само собой, почувствовал ее. Они всегда чувствуют, когда она смотрит. Ирка затаилась, пытаясь слиться с тенью, раствориться в лесной глуши. Она хранила гробовое молчание, но сердце так бешено колотилось в груди, что, казалось, стук этот разносится на весь лес.

– Эй! – сказал человек. – Кто здесь?

Он обернулся. Парень. Молодой еще, только начал бриться – на подбородке хорошо заметны порезы. Ирка поспешно отвела взгляд. Стоит ей встретиться с ним глазами – и участь парня будет предрешена.

– Эй!

Он щурился, вглядываясь во мрак. Тщетно. Если ырка – порождение ночи – не захочет, чтобы ее увидели, ее и не увидят. Разве только Охотники. Да и это не точно.

– Здесь кто-то есть?

Голос парня звучал уже не так уверенно. Он попятился к своей палатке, которую поставил во дворе дома возле кустов сирени. Палатка была накрыта зеленым тентом, от любопытных взоров ее заслоняли мощные листья лопуха.

Кто он – турист? Но зачем туристу заброшенная деревня?

Ирка бесшумно отступила в чащу. Ни одна травинка не дрогнула на ее пути. Ни одна ветка не покачнулась.

До вечера она колесила вокруг деревни, наматывая по проселкам круги. Рука побаливала, хотя пятен не было видно. Ирка упорно крутила педали.

Не помогало. Незнакомец не шел у нее из головы.

Что он здесь делает? Зачем явился? А если – не дай бог! – узнает мать?

Когда в густом подлеске запели первые вечерние соловьи, Ирка повернула к дому.

Смеркалось. Над разрушенной деревней и особенно над поверхностью пруда уже вовсю танцевали Огоньки. Еще робкие, весенние, не набравшие силы, они пытались кружиться. Молодняк разучивал летний танец, все эти сложные пируэты и па. В июле они постараются привлечь внимание более старших товарищей, а потом построят вместе с ними гнездо где-нибудь на дне заброшенного колодца или в гнилой коряге.

Людям эти танцы видеть опасно, людей они только сводят с ума, заставляют плутать даже там, где, казалось бы, заблудиться невозможно. Ирка сразу подумала про туриста и понадеялась, что тот сидит сейчас у себя в палатке, забрался в спальник и вслушивается в лесные звуки. Или под одеяло… Или что там у него?

Она прибавила шаг. Лес жил своей жизнью, своими потребностями, своей тайной. Вот громко плещется и бормочет у ручья болотный черт, перекладывает стебли кувшинок с места на место и считает, считает нечто, ведомое лишь ему. Хохочут, как одержимые, в чаще кикиморы, настигая друг дружку ради всякого весеннего непотребства. Ухают стриги на кладбище у дороги, и там же, среди старых могил, с аппетитом хрустит костями какой-то ненормальный вурдалак.

Ирка передернула плечами, села на корточки, сгребла пальцами правой руки тропинку. Скользкая, будто змея, та попыталась вывернуться, но Ирка крепко держала ее за влажный, пахнущий прелыми листьями загривок. Вот так, надо переставить дорожку, завязать узлом, иначе вурдалака со следа не собьешь.

Она молча принудила тропинку развернуться. С легким шуршанием та скользнула в заросли и нехотя поползла по новому маршруту. Ну вот, теперь вурдалаку ни за что не учуять их дом!

Ирка представила, как он ползет по дорожке, обнюхивая каждый камешек, как лижет землю, на которой виднеются ее следы. Фу! Эти долбанутые весенние вурдалаки – просто наказание какое-то! Почему-то именно в мае им неплохо сносит кукушку, они начинают шариться по кладбищам и тревожить мертвецов. Только где трупный запах почуют – сразу тут как тут. Попробуй выгони его потом!

Она двинулась дальше, волоча велосипед через кусты. А вот и их дом. В зарослях ворчит, ворочаясь с боку на бок, Одноглазый. Ирка увидела его ночным зрением: заросшее мохом и хвойными иголками жирное тело. Глаз у него давно ослеп и почти не видит, зато нюх обостряется с наступлением темноты.

Почуяв Ирку, Одноглазый шумно задышал. Она ускорила шаг: если Одноглазому будет надо, от него вряд ли уйдешь. Привяжется, как банный лист, на то он и Сторож. Сразу же, как они перебрались сюда, мать заключила с ним договор. И теперь ночи не проходит, чтобы она не предостерегала Ирку: «Не буди Сторожа. Пускай его тихо спит».

– Спи, спи, не волнуйся. Это всего лишь я, – шепнула она в темноту.

– Явилась не запылилась?

Мать уже накрывала на стол. Худая, как жердь, – дряблая старая кожа только ради приличия прикрывает кости. Острые скулы, острый, как лезвие лопаты, подбородок. Глаза – темные, внимательные, настороженные. Огромные, почти как сами глазницы.

Ирке всегда было жалко мать – ту постепенно и мучительно доедала старость. Особенно теперь, когда заготовок почти не осталось, нормальной еды, считай, нет, поэтому и сил взять негде. Это Ирке хорошо, она молодая. Или ее сестра – Капа – та постарше, но все равно выглядит довольно бодро. А вот мать уже едва шевелится. Без еды ей никак нельзя, все-таки триста лет! А чем ты старше, тем лучше тебе нужно питаться.

– Иди, садись к столу!

Ирка села. Капа придвинула ей миску – обычная тушенка с гречкой. «Мала еще, – любила повторять мать, – не усвоится взрослая еда. Вот как начнешь трупными пятнами покрываться…».

Ирка украдкой взглянула на свою руку. Озерная вода пока помогала, но скоро и она окажется бесполезной. Эффективно лечить трупные пятна сможет лишь одно…

– Жрать хочу! – заныла Капа, уныло глядя в свою полупустую миску. – Ну что это такое? Надо уже достать еды? Жра-а-ать!

И она принялась в знак протеста стучать ложкой по столу.

Ирка не винила ее. Капа, хоть и молода, а трупных пятен у нее выше крыши. И они только множатся, особенно если она с вечера не поест. А еще нога отваливается, и потому болит, так что даже днем Капа не может спать. Лежит на своей кровати и стонет. Примотала кое-как ногу тряпками, ну а толку-то? Все равно та держится на честном слове. Не гнется, не слушается. Так и таскает ее за собой Капа, как уже не нужную, но дорогую сердцу вещь.

Ирка вздохнула. Может, нога и приросла бы на место, если бы Капа начала нормально питаться. Но заготовок мало, всего лишь две трехлитровые банки. Да и те – сплошные отходы: кожа, волосы, кости. Все это перемолото в кашицу, есть кое-как можно, но энергии дает мало. Так, побаловаться разве что. Для нормального ужина – это на охоту идти надо. А какой сейчас из Капы охотник – с ее-то ногой?

– Одноглазый говорит, будто бы человек по деревне бродит? – спросила мать.

– Человек?! – Капа едва не поперхнулась ужином. Шумно втянула в себя воздух – нос у нее почти не дышал – и повторила с проникновенным трепетом: – Человек… Черт! Человечишко…

Мать отвесила ей подзатыльник, чтобы привести в чувство.

– Дура! И далеко ты уйдешь с такой ногой? Даже не мечтай!

– А Ирка на что?

Ирка вздрогнула. Мать исподлобья смотрела на нее, точнее, разглядывала Иркину руку. И, конечно же, от ее внимательного взгляда не укрылось малюсенькое – с прозеленью – пятно…

Небо хмурилось. Оно казалось бесконечным, и беда, которая пришла в Иркину жизнь, тоже была непомерно огромной. Безбрежной, как море. Дремучей, как чаща. Страшная, непреодолимая беда.

Утром, как только мать и Капа заснули, Ирка не сразу вышла из дома. Сначала она помыла оставленную с вечера посуду, подмела комнаты. Мать никогда этим не занималась, ведь уборка – дело исключительно живых. Если ты мертв, зачем убираться?

Но вот теперь и Ирке нужно учиться быть мертвой.

Она больно прикусила губу. Привычного вкуса крови не ощущалось. Вместо него давно был вкус тухлятины, ведь ее кровь просто гнила в жилах, точно так же, как у матери и у Капы. Теперь ее тело тоже будет нуждаться в пополнении теплом, силой, жизнью. С каждым днем эти процессы – мучительные процессы взросления – будут только ускоряться, а последствия ощущаться всё острее.