Ольга Цветкова – Рассказы 25. Гипотеза мироздания (страница 16)

Мама слегка улыбнулась, а я зарылся лицом в ее грудь. Так было намного безопаснее.

– Людмила Петровна пошла на большой риск, но все получилось!

Мы некоторое время сидели в тишине. Мама ласково гладила меня по голове, а я старался ни о чем не думать. Потому что я боялся. Боялся, что если выберусь из своего теплого и надежного убежища, то смысл сказанных слов раздавит меня. Поэтому я решил сидеть так, сколько возможно долго.

– Но Людмила Петровна просила никому не рассказывать, что с тобой произошло, – снова начала мама, – и ты должен молчать. Тебя и не посвящали в подробности. Сначала чтобы не волновать, а затем… – Мама неожиданно взяла мое лицо в руки и серьезно посмотрела в глаза. – Пойми, сынок, это очень важно. Не всем понравилось, что Людмила Петровна провела эту операцию. Многие люди считают, что такие вещи вообще нельзя делать. Очень известные и уважаемые в стране люди. Когда ты вырастешь, а ты обязательно вырастешь сильным и умным человеком, ты поймешь, о чем я. А сейчас ты должен запомнить одно: никому ничего не говори! Я рассказала тебе это только потому, что считаю уже взрослым. Ты обязан знать правду и сможешь сохранить ее в тайне.

Я был заворожен влажными глазами мамы и ничего не понимал.

«Если все прошло удачно, почему это надо скрывать? Почему нельзя так же помогать другим людям? Что в этом плохого? И ведь у меня брали интервью, как можно теперь это скрыть?» – мысли метались в голове, как сбитые с толку птицы.

«Как же так?» – хотел спросить я, но мама опередила меня.

– Было принято решение, что ты первый и последний. И знать об этой операции будут только определенные люди. А чтобы у Людмилы Петровны не было проблем, мы с тобой должны держать рот на замке. Дай мне слово!

– Хорошо, – только и смог я выдавить из себя.

– Кстати. Родители Андрея просили тебя присмотреть за птицей. И баба Гела тоже. Так что канарейка теперь твоя. Ты же давно хотел себе какого-нибудь попугайчика, – уже с некоторым задором воскликнула мама. – Его зовут Цезарь.

Мама радовалась, что ее слова не напугали меня. А мне действительно было не страшно. Я слышал, как где-то совсем рядом молоточек успокоился и теперь отмерял время неторопливыми ударами. И я совершенно точно знал, что он будет стучать еще много лет. Миллиарды постукиваний. Могу даже сказать сколько!

София Анх

Вкус железа

Цветы! Цветы! Цветы!

Встают на пути – красные, синие, желтые – кучами, букетами, взрывами! Лезут под колеса, раскачиваются на ветру, склоняются над иссиня-серым полотном асфальта. Салюты из медоносов (сурепка цветет в этом году очень обильно) и клумбы, настоящие реки золотых соцветий вдоль прямого, как стрела, шоссе. А еще дальше – голубые озера незабудок, белоснежные облака цветущих яблонь, кровавые кляксы диких тюльпанов.

Ирка глубоко вздохнула. А трава…

Ей захотелось раскинуть руки. Велосипед увеличивал скорость, ветер путался в волосах и в спицах колес, а в ушах выводил величественную мелодию. Дорога ухнула в овраг, противоположный склон большого холма встал перед глазами почти вертикально. Ирке казалось, что она летит прямо в шелковое изумрудное море, в мягкий океан, где жирные, наполненные влагой стебли трутся друг о друга, будто самые настоящие волны.

Она засмеялась, подставив лицо прохладному ветру. Колеса вращались все быстрее, дорога вильнула, делая у деревенского пруда изящный поворот. Ирка легко вписалась в него, перейдя на встречку. По этому шоссе редко ездили, и риска не было совершенно никакого.

Она лети-и-и-ит!..

Не хотелось жать на тормоза, не хотелось лишаться этого чувства – волшебного ощущения полета. Ветер поймал ее в свои объятия, наполненные медовым ароматом.

Все-таки чудо, как на солнце благоухает какая-то сурепка! И чудо, что Ирка вообще видит солнце и может радоваться зеленому травяному морю. А от обычного зрелища лиловой тучи ее сердце переполняет дикий восторг.

Счастье.

Счастье полное, безоговорочное, когда ты – небо, и ты же – куст ежевики, тонкий стебелек незабудки и маленький заросший пруд на окраине заброшенной деревни. Ты – всё на свете, и всё на свете – ты.

Ирка глубоко вздохнула, она чувствовала себя батарейкой, наполненной до отказа. И вот сквозь нее уже растет трава, а она до самого краешка затоплена теплым майским солнцем…

Господи! Хорошо-то как!

Велосипед, начавший по инерции взбираться на противоположный склон, наконец остановился. Ирка обернулась. Полотно дороги, заросшее по краям золотыми букетами, убегало вверх – туда, откуда она только что спустилась. Здорово! Все-таки шоссе – это здорово! Зря мама говорит без надобности на асфальт не соваться.

Она развернулась, съехала вниз и снова остановилась – на этот раз на берегу пруда.

Нудно, противно, даже как-то тревожно чесалась левая рука. Неужели опять? Но почему?.. На солнце перегрелась? Слишком бодрую активность развела?

Ирка положила велосипед в траву и, перебежав поскорее в тень большой ивы, решилась наконец посмотреть на свою руку.

Ну да, так и есть! Чуть выше запястья кожу уже разъедали мрачные зеленоватые пятна. Абзац!

Ирка поднесла руку к лицу, брезгливо принюхалась. Пахло погребом – запущенным сырым погребом и грибами. Пока еще ничего, запах не такой… настойчивый. От матери пахнет по-другому, она вся давно такими пятнами заросла. Потому и сил у нее нету. А у Ирки есть еще силы. Только раньше она бродила при свете дня – и ничего. А теперь вот спустилась с горки – и уже пятна во всю руку!

Она вздохнула, склонилась над черным зеркалом пруда. Здесь, у дороги, бобры построили плотину. Вода с грозным ревом уходила в бетонную трубу, но перед этим кружилась в глубоком омуте. Низкий берег, поросший осокой и лютиками, внезапно обрывался, и если бы Ирка вздумала искупаться, она сразу провалилась бы по пояс, через шаг – по плечи, а потом и вовсе бы ушла на дно с головой.

Осторожно, будто хрустальную, она опустила в пруд левую руку.

Эх, хорошо! Холодная вода слегка пощипывала, колола кожу невидимыми иголочками. Пока Ирка не очень взрослая, поэтому вода способна ее подлечить. Подержишь вот так руку – и пятна исчезают, пусть и ненадолго. Мать говорит, по молодости у нее тоже так было. А потом вода и вовсе перестала помогать…

Ирка прикрыла глаза. Сонно бурчали в камышах лягушки, пел зябличка где-то совсем рядом, в кустах; скакали по веткам бойкие синицы. «Петя пил? Петя пил?» – отчетливо высвистывала одна. А другая, из самого сердца тенистой ивы, отвечала: «Выпили! Выпили!».

Ирка вздохнула. Хорошо, она еще и видит, и слышит птиц. Животных вот уже не замечает, только иногда находит в лесу их следы. Когда взрослеешь, все именно так и происходит: сначала пропадают звери, потом – птицы, земноводные, ящерицы, насекомые. А под конец перестаешь видеть солнце. Единственное, что ты способна ощутить, – только его губительный жар.

Плюх!..

Внезапный звук заставил Ирку насторожиться. Лягушки почтительно замолчали, синицы вспорхнули суетливой стайкой, зяблик оборвал так и не оконченную трель.

Холодея, Ирка посмотрела на воду.

Ее поверхность вспучилась, словно оттуда, снизу, поднимался гигантский пузырь. Он все надувался огромным темным куполом, а Ирка сидела, не шевелясь, и смотрела, как медленно всплывает со дна омута большое рыхлое тело. И вот уже из воды вылезает приплюснутая, заросшая тиной, похожая на лягушачью голова.

– Добрый день! – вежливо сказала Ирка.

Голова с трудом разлепила сонные веки. Огромные, бессмысленные, как у рыбы, глаза разглядывали ее настороженно и враждебно. Хозяин здешнего омута не отличался добродушием, но Ирка к этому привыкла. К ее роду-племени такое отношение было чуть чаще, чем всегда.

– Простите, – извинилась она. – Мне нужно воспользоваться вашей водой. У меня пятна…

И она показала владыке пруда трупные пятна на руке, которые, кстати, уже начали бледнеть и покрываться шелушащейся коростой.

– Чьих будешь? – после длинной паузы спросил водяной.

Голос у него был глухой, будто поднимался с самого дна. Звуки получались округлыми, словно пузыри. Владыка пруда все еще смотрел настороженно, но ледяной его взгляд немного потеплел. По крайней мере, у Ирки появилось такое чувство.

Она рассказала, что они недавно переехали сюда вместе с матерью и сестрой. Почему? Ну, жизнь такая – нехорошая, в городе совсем покоя не стало, поэтому приходится мотаться по полям да весям. А здесь здорово: тихо, привольно. Насчет охоты дедушка водяной пусть не волнуется – еда у них с собой есть. Немного, правда, но они будут вежливо себя вести, лишний раз никому тропку не перейдут. Зачем внимание зазря привлекать?

– Только вас, ырок, тут на нашу голову и не хватало! – недовольно пробулькал водяной.

Вокруг плоской «жабьей» головы надулся пузырь. Робко квакнула, одобряя мысль повелителя, какая-то лягушка.

– А мы тихонечко, – заверила его Ирка. – Мы никого, никогошеньки не потревожим!

– Не потревожат они… – повторил хозяин пруда. В опутанной тиной бороде грозно клокотало, будто там закипал чайник. – А что ж ты, коли ырка, под светом-то ходишь? Мать с сестрой, понятно, в логове хоронятся. Но ты-то почему средь бела дня?

– Так я же это… еще не взрослая. – Ирка виновато улыбнулась. Ух, как она ненавидела себя сейчас за это! Какого черта она пытается оправдаться? – Вот повзрослею чуть-чуть и…