Ольга Тимофеева – В 45 я влюбилась опять (страница 10)

- Эксплуатация - это когда мама одна за всех пашет, - вмешиваюсь, - а вы даже посуду убрать не можете, - парирую, натягивая перчатки. - А это… жизнь. Снег уберете - мышцы окрепнут, кровь по венам разгоните. Сплошная польза, хуже точно не станет. Потом отожметесь пару раз - и здоровы будете, - подмигиваю.

Чистим втроем снег.

- Костя, - обращаюсь к старшему, размашисто перекидывая снег в сторону. - Ну, рассказывай. Что это за эксперимент у тебя такой был?

Он сначала молчит, потом бурчит:

- Да ничего особенного… Простой опыт. Марганец, фольга… Я хотел посмотреть, как реакция пойдет.

- Реакция? - интересуюсь, словно говорим о погоде. - И что хотел увидеть?

- Ну…. тепло, химическую реакцию. Это же интересно! - в голосе слышится оправдательная нотка.

Я киваю, подкидывая следующий ком снега на сугроб.

- Интересно, согласен. Только вот, Костя, для экспериментов, особенно таких, нужно место, оборудование и... мозги. Дом - не лаборатория, а твоя кухня - не кафедра химии. Тут не поджигать надо, а думать, что и где делаешь.

Костя застывает на секунду, потом ворчит:

- Да я все нормально делал. Не первый раз. Не думал, что потолок загорится.

- Тебе нормально, а маме вашей теперь что делать, после твоего нормально? Представляешь, что там в квартире? А она одна. Как собираетесь ей помогать-то?

Глава 9

Ближе к пяти приходят мои мамочки из родительского комитета с двумя огромными сумками-баулами.

- Марья Андреевна, это вам, - ставят возле доски и устало выдыхают.

- Мы понимаем в какой вы сейчас ситуации, все потеряли, вот собрали вам... у кого что было.

- Знаем, как вам сейчас тяжело.

Я киваю, сжимая пальцы так, что ногти впиваются в ладони.

- Спасибо вам. Это… - в горле сразу образуется ком, - да не надо было….

- От старших детей осталось, новые пока дорастут… А вам нужнее сейчас.

- Спасибо, больше.… - я неловко прикладываю пальцы к губам, чтобы не расплакаться.

- Смотрите, тут, - раскрывают одну сумку, - рубашки, теплые свитера, пара джинсов, а тут - детская куртка, ботинки.

Все ношеное, но чистое и аккуратное. Вещи, которые кто-то бережно отобрал, будто передавал частичку своей доброты. Пахнут чужим домом, чужим порошком, но в этот момент они для меня становятся ценнее, чем новенькие вещи с ярлыками.

Сама когда-то собирала одежду в Красный Крест. Выбирала аккуратно, чтобы не было потертостей, зашивала порванные швы. Тогда думала, что помогаю, и не знала, что сама когда-нибудь окажусь на месте той мамы, которая достанет из пакета чью-то куртку.

- Марья Андреевна, - звонит Иван Андреевич, - я вас жду на стоянке. Мила там внизу должна еще быть.

- Иван Андреевич, а вы бы не могли подойти к школе, - снова приходится его просить. - Мне тут родители собрали для мальчишек одежды две сумки, боюсь, не донесу сама.

Моя квартира встречает нас запахом гари. Сразу бросается в нос - едкий, горький, будто выедает все внутри. Запах горечи. Удушливый привкус утраты. На мгновение я задерживаюсь на пороге, от того что сердце сжимается до боли.

Коридор встречает меня пустотой и ощущением будто стены сжались, став уже и выше, как в давящем кошмаре. Потолок покрыт потеками сажи, которые, будто темные слезы, стекают вниз. Вдоль стен - следы от воды, грязно-серые полосы, оставленные пожарными шлангами. Линолеум вспучился от тепла, обугленные края кое-где торчат вверх, будто рваные раны.

В углу, под слоем пепла, виднеется кроссовок Мишки - его любимый, с зелеными полосками. Один. Второго не видно, наверное, сгорел или затоптан. На вешалке обгоревшие куртки.

Кухня встречает обугленными шкафчиками, которые словно выдохнули свои последние остатки силы. Стекло окна треснуло, рамы почернели от копоти, а от занавесок остались только черные лоскуты.

Иван Андреевич стоит в дверях, дает мне время оглядеться. Виолетта и Мила молча заглядывают в квартиру, не решаясь ступить внутрь.

- Вот что бывает, если не соблюдать технику безопасности, - тихо говорит Иван, обращаясь к дочкам.

Да. И Косте еще влетит за это. Вчера я просто была то ли в шоке, то ли в трансе от всего этого, но сегодня картина как никогда ясная.

Из нашей комнаты забираю железную коробку Кости. Она обуглилась сверху, но, возможно, то, что было внутри уцелело. В шкафу лежат стопками обуглившиеся вещи. Если перебрать, может, что-то и осталось.

Я забираю чудом уцелевшую нашу общую фотографию с мальчишками и Зевсом, когда он был еще котенком. Угол фотографии почернел, но лица уцелели. Мне нужна какая-то точка опоры.

- Здесь страшно…. - Виолетта озирается, шепчет, будто боится потревожить тишину.

- А что у них нет огнетушителя? - спрашивает Мила.

Я вытираю слезы, чувствую, как мои руки дрожат.

- Не все думают, что может случиться пожар. Люди считают: это где-то далеко. Вот вам реальный пример, почему важно быть готовыми ко всему, - Иван чуть хмурится, но отвечает спокойно.

Хоть и жестко, но он прав. Я не думала, что это может случиться со мной.

- Виолетта, Мила, подождите нас в коридоре, - голос Ивана Андреевича звучит ровно, но с той ноткой, которая не оставляет места для споров. Девочки молча кивают и, переглянувшись, исчезают за дверью.

Я остаюсь с ним в комнате.

- Марья Андреевна, - он зовет меня, и в его голосе нет привычной строгости. Только спокойствие. Только уверенность. - Все обойдется, - продолжает он, голос низкий, спокойный, будто его уверенность может вытянуть меня из этой пропасти. - Просто нужно время.

Я пытаюсь что-то ответить, но слова застревают в горле. Вместо этого слезы наворачиваются на глаза, а затем обрушиваются лавиной. В груди комок, руки дрожат, и я больше не могу сдерживаться. Сдаюсь.

Закрываю лицо ладонями и сваливаюсь в истерику.

- Марья Андреевна, - его теплая ладонь ложится мне на плечо, уверенно, но бережно. Так страшно одной со всем этим справляться. Так страшно… Что я разворачиваюсь и утыкаюсь лицом в его грудь. Ткань его толстовки грубоватая, пахнет снегом, чуть влажным воздухом и чем-то мужским, надежным.

- Марья… Андреевна… - держит меня, позволяя выплакать все, что рвется наружу. - Марья… - не отталкивает и ждет. - Маш…

Маш.… Вдруг слышу я, и мое сердце сжимается от неожиданности. От него этого звучит так тепло и мягко. Иван произносит мое имя так, будто пробует его впервые. И в этом звуке - что-то сокровенное, что-то, что не дает мне отстраниться.

Поднимаю голову. Встречаюсь взглядом с его. Глаза цвета мокрого асфальта после дождя - глубокие, непроницаемые, чуть хмурые.

Его взгляд медленно сползает с моих глаз к губам. И в этой секунде заключено все. Время замирает, а между нами возникает какое-то непонятное напряжение. Густое, опасное, как перед грозой.

Глава 10

Слышала как-то, что передние сидения - это как трон в маленьком королевстве. Для него и для нее. И рядом с королем должна сидеть только одна - та, с кем ему легко молчать и говорить одновременно.

Машина ровно гудит, укачивает всех внутри. На заднем сиденье девочки перешептываются, их голоса сливаются в мягкий фон. А я притянута ремнем безопасности и молча сижу рядом с Иваном Андреевичем.

В груди все стянуто тугим узлом, горло пересохло, и пальцы крепко держат сумку на коленях, вдавливая ногти в ткань. Эта небольшая боль немного возвращает в реальность, как якорь посреди бурного моря.

Что там произошло? В квартире?

Этот вопрос будто записан на заезженной пластинке и не дает расслабиться.

Щеки горят, вспоминается момент, когда я уткнулась в его широкую грудь. Неуклюжий порыв, который ощущается сейчас как странный шаг в пустоту. Тепло, которое исходило от него, так и осталось где-то внутри. Плечи до сих пор помнят, как он осторожно коснулся меня, словно боялся напугать. Даже теперь кажется, что от его прикосновений становилось легче.

И это его "Маш..." Три коротких звука, как удар. Невольно губы плотно сжимаются, а внутри, будто от его голоса, опять все горит.

Маш. Совсем не Марья Андреевна, не "вы", даже не "Марья". Просто Маш… Как будто так меня называют часто. Как будто между нами и должно быть это слово - простое, теплое, будто уже давно наше.

Живот вдруг сводит теплой волной, дыхание становится сбивчивым, плечи немного напрягаются.

Украдкой бросаю взгляд на его отражение в стекле.

Сильный, надежный, будто скала. Такой человек наверняка притягивает внимание. Интересно, есть ли у него кто-то или он один?

В животе что-то сжимается, тепло расходится по телу, как от крепкого объятия. Тяжелый пуховик на коленях кажется лишним, но я сижу неподвижно. Вроде бы это просто нервы, но ощущение странной энергии от его присутствия не уходит.

Машина подскакивает на выбоине, и это движение будто толкает сердце сильнее. Ладони влажные, спина липнет к сиденью, тело выдает все то, что я не хочу признать.

Это просто реакция. Просто последствия того, что я пережила.