Ольга Сурмина – Некрасивая (страница 51)

Он сказал — она некрасивая. Некрасивых не лезут раздевать. Нравится ему это или нет — не лезут.

Бауэр зажмурилась и резко отвернулась.

— Мистер Анселл, всё, хватит, достаточно.

— Кому достаточно? — прохрипел он, касаясь губами её головы. — Мне — недостаточно. Иди ко мне, я сделаю тебе приятно. Хочешь, чтобы было приятно? Просто расслабься и закрой глаза. И, — мужчина схватил её руку и прислонил к своей рубашке. — Потрогай меня. Погладь меня. Чувствуешь? Я люблю тебя. Я хочу тебя. Хватит от меня бегать. — Он вновь схватил Селену за лицо и коснулся языком красных от нервов губ. Слова из его уст звучали коротко, фразы — рвано. Казалось, даже если бы он захотел — уже все равно бы не смог отступить. Поздно. Слишком уж близко то, что так давно виделось как самая желанная, самая пошлая фантазия. Мерзкая, но удивительно сладкая, порочно-отвратительная.

«Я сам мерзкий» — носилось в голове. «И это плохо. Ну и что. Я давно был плохим. Я больше всего на свете… хочу быть плохим».

У всего есть свои плюсы. Хороший человек нравится другим. Его уважают, ему всегда рады, он вызывает потрясающе положительное впечатление. А плохих… плохих людей не любят. Их стыдят. Осуждают, избегают, не любят.

Ну и что с того? Зато «плохой» — часть нутра, часть души. Иногда это большее отражение человека, чем весь тот «хороший» слой, который он старательно наращивал на себе год за годом.

«Хочу быть плохим» — стучало в голове. Губы сами собой растягивались в безумной улыбке, дыхание продолжало учащаться. «Хороший» сейчас бы вежливо отступил. Кивнул бы, ушел. А «плохой»….

Мужчина взял свою подчиненную за раскрасневшиеся щеки и сжал их. Не больно, но ощутимо. Мягкие, милые, как и она сама. Он может это сделать, потому что больше, сильнее. Потому что имеет власть. И никогда эта власть не доставляла ему такого удовольствия, как сейчас. В штанах давно стало болезненно тесно, тёмный коридор казался жарким, душным, и таким мутным, словно по венам вместо кислорода давно носился углекислый газ.

Она хотела пройти мимо него в комнату, но Джерт прислонил руку к стене прямо перед её лицом.

— Думала ты о чем-то таком, когда признавалась мне в чувствах? Хотела такого продолжения? — он вновь полез Селене под юбку и продолжил стягивать трусы с горячих ягодиц. — Хотела или нет — ты его получила. Твой шеф тебя хочет, он сходит по тебе с ума. Я обещаю, тебе понравится. Я хочу сделать тебе хорошо.

Мужчина наклонился к шее девушки и впился в неё губами. Иногда царапал зубами кожу, иногда отрывался, оставляя после себя багрово-красные следы.

Она стеклянными глазами таращилась на стену. По телу гуляла дрожь, только теперь не от страха. Места поцелуев ощущались горячими, слегка болезненными, немного жгли. На коже раз за разом выступали мурашки.

Трусы упали на пол.

— Тебе нужно прилечь, — он стал задирать платье. — Прилечь и расслабиться.

Селена зажмурилась. Биение собственного сердца давно затмевало все остальные звуки, которые иногда доносились из открытого окна с улицы, и походило на ускоренный метроном. Шеф стал оттеснять её к спальне, в открытую комнату. Он просто подходил ближе, а она пятилась, таращась на вежливый галстук, завязанный на его рубашке. Узел этого галстука Бауэр видела каждый день. Иногда в комплекте с добрым, вежливым лицом. Иногда в комплекте с кислым, а теперь… с жутким. Пугающе-похотливым, давящим и тяжелым.

Почему-то она не кричала. Не отталкивала, не отбивалась, хотя сама не знала, почему. Джерт ведь пугал. Особенно такой. Плохой. Может, глубоко внутри хотелось почувствовать на себе симпатию человека, который, в прошлом, отверг. Хотелось почувствовать чуточку облегчение, чуточку — отмщение.

Правда, иногда эти чувства перекрывали внезапные всполохи стыда и боли, которые быстро гасли под гнетом алкогольного опьянения.

Вскоре она ощутила ногами край своей кровати, а следом — чужие руки на своих плечах со спущенными рукавами. Через пару секунд девушка зашаталась и рухнула спиной на заправленную белым пледом постель. Анселл тут же прищурился и полез сверху.

Его темный силуэт расплывался, нависая над ней. Чувствовался только его запах, знакомый, сладкий, ненавистный, вызывающий море самых разных странных эмоций. Начиная от глухого оцепенения, заканчивая роем тараканов внизу живота.

У кого-то, может, там бывали бабочки. У неё сейчас — только тараканы.

Мужские волосы по-прежнему щекотали горящую от поцелуев шею и лицо. На голову опустилась тяжелая рука, которая взялась поглаживать. Вроде бы, с попыткой успокоить, но получалось как всегда пошло. Как всегда давяще. С привкусом неизбежности.

Он взял ткань декольте и по-хозяйски стал сдирать его ниже вместе с бельем. Пока не стал виден небольшой розовый сосок с такой же розовой ореолой.

— Все женщины нормальные, — вдруг пробормотал Анселл и резко взялся за грудь, практически до боли. В ней в самом деле утопали пальцы, она не помещалась в ладонь, оттого так хотелось её сжать. Схватить как можно больше, а потом зацепить сосок губами, потянуть его. Частое дыхание становилось безумным. — А ты — нет. Ты — ненормальная. Ты призналась своему шефу, когда ни у кого не хватило на это сил. Ты… послала своего шефа, когда никто бы так не сделал. И ты не стремишься быть как другие. Не стремишься, меня это бесит. Всегда бесило. Ты понимаешь, что нельзя такой быть? Нельзя, — он мягко погладил грудь, на этот раз большим пальцем. — Потому что мне нравится. Меня раздражает, но мне нравится, я влюбился в тебя. При чем так раздражает, что хочется заставить тебя пить сливки и есть мороженное, сидя голой в моем кабинете. У меня на коленях.

Он нагнулся над её лицом, начиная очередной глубокий, горячий, удушающий поцелуй. Его слишком много, он везде. Мял грудь, оставляя на ней розовые следы, начинал придавливать к кровати, мешал дышать. Бесстыже лапал сквозь платье живот с каким-то странным, тягучим, мерзким удовольствием. Казалось, ему было достаточно, что на подчиненной не было трусов и что у неё пошло вываливалась из платья грудь. В мрачной тьме небольшой комнаты Джерт с чуть севшим зрением понимал, с кем именно будет это сейчас делать. И по запаху, и по лицу, и по пресловутому цветастому платью, которых у Селены десятки. Так много, что она успела с ними срастись.

— Знаешь, если честно, я бы хотел, чтобы ты переоделась в айдола для меня. Короткая юбочка, маленький пошленький верх, цветные колготки. Я бы сам устроил тебе фотосессию. Лично. А потом поставил бы студийную запись и трахал до тех пор, пока в тебя перестала бы помещаться сперма.

Бауэр ошарашенно раскрыла рот, но её тут же заткнули поцелуем.

— А, впрочем, можно и так, — продолжал бормотать мужчина. — Это всё равно будет красиво. Тебе очень пойдет быть наполненной. А ещё тебе пойдет быть беременной. Ты правда создана для того, чтобы вынашивать и рожать потомство. Я, наверно, совсем рехнусь, если увижу тебя беременной. Давай устроим это? Что скажешь?

Она едва отдышалась. Что сказать? Этот грязно-безумный монолог был адской, безумной смесью непереносимого возбуждения, обожания, и… легкого упрека за его чувства. «Ты — ненормальная. Хотела моего внимания? Добилась, я твой. Вот он я. Весь, без остатка. В восторге от тебя, твоей груди, задницы, твоих губ. Ты сделала это со мной. И раз ты сделала, то… не отвергай теперь. Не отвергай, хватит. Дай мне себя» — так звучал этот упрек, звенел в воздухе, где-то между рваными вдохами и выдохами.

— Так что, хочешь меня потрогать? Хочешь на меня посмотреть? В прошлый раз ты не смотрела, — он сжал зубы, послышался звон пряжки ремня, затем тихий звук расстегивающейся ширинки.

Селена почувствовала, как мужчина взял её за запястье и положил её ладонь на толстый, матовый, тёплый ствол. Глаза раскрылись сами собой. Шеф вздрогнул и оскалился от этого прикосновения. Даже если так, даже если не по своей воле, ему нравилось, когда она его касалась. Нравилось, когда хрупкие женские пальцы сдавливали основание головки. Особенно после долгих, низких, ежедневных мечтаний.

— Вот так, — прохрипел он. — Потрогай меня. — зрачки с каждой секундой становились всё более затуманенными. Казалось, Анселл с остервенелым восторгом встречал даже такое вялое, чужеродное прикосновение. Лишь бы её руки. Даже если неловкие, или пьяные, или дрожащие.

Он откинул подол женского платье и провел большим пальцем по чуть влажному стыку половых губ. Селена вздрогнула, а потом стиснула зубы и выдохнула. Джерт просил трогать, и сам трогал везде, где хотел. Надавливал на клитор, заглядывая девушке в лицо, осторожно вводил внутрь указательный палец.

Приятно. Достаточно приятно, чтобы ощутить стыд и услышать собственный тихий стон. Стыд за желание почувствовать это снова, только сильнее, резче. Разум окончательно рассыпался в этих ощущениях, запахах, случайных скрипах низкой кровати.

В конце концов, мужчина чуть отпрянул, но затем навалился снова и безумно раскрыл глаза в попытке собрать в кулак оставшийся самоконтроль. Селена почувствовала, как горячая головка медленно раздвигала половые губы. Много, распирающе. Приятно, и чуточку больно. Она давно отвыкла от этого чувства. Отвыкла, и теперь оно нашло её в случайном пьяном сексе со своим шефом.