Ольга Суханова – Жизнь Анны, которой не было (страница 2)

На следующую ночь Вьюн проснулся, как от толчка, он сразу понял, что в страшной комнате что-то происходит. Она звала его, манила. Наспех набросив рубаху и даже не надев брюк, парень осторожно направился в противоположную часть дома к запертой двери. Всё было тихо и спокойно. Вьюн наклонился и стал пристально всматриваться в щель замочной скважины, пытаясь хорошенько рассмотреть проступающие во мраке предметы. Блёклая луна, с трудом пробивавшаяся сквозь густые заросли, давала очень мало света, но странное кресло выделялось на фоне более светлого окна. Трудно предположить, сколько прошло времени, у Вьюна затекли ноги и спина, он уже хотел оставить свой пост наблюдения за бесполезностью, как лёгкое движение над креслом привлекло его внимание. Такое впечатление, что невесомый мяч выпрыгнул из-за высокой спинки и снова исчез. Парнишка выпрямился и протёр глаза, конечно, это ему показалось. От слишком долгого вглядывания в темноту и неудобной позы, возникла галлюцинация. Но как только он снова припал к щели, вновь увидел вылетевший предмет. Теперь он беспрерывно сновал туда-сюда, то появляясь, то исчезая. И если первое его появление ещё можно было списать на обман зрения, то дальнейшие манёвры были слишком очевидны. Туда-сюда, туда-сюда…. Что в действительности происходило в кресле, невозможно было даже предположить, высокая спинка закрывала всё действо, а неугомонный мячик взлетал и взлетал тёмный, уверенный и пружинистый. Сколько бы по времени продолжалось это загадочное представление – неизвестно, но прыгун неожиданно потерял равновесие, над спинкой взметнулась детская рука. Вьюна, как обухом по голове, ударила дикая догадка – в кресле, как на маленьком батуте, прыгал ребёнок. Парень даже услышал простенькую детскую песенку, которой малыш сопровождал своё развлечение.

Разбуженный дед хмуро выслушал рассказ внука, но в жуткую комнату не пошёл. Старик сел на кровати, спустив на пол худые белые ноги. Так он просидел долго, качая косматой седой головой. На некоторое время Вьюну даже показалось, что старик не в себе.

Наконец, дед поднялся и, поманив внука за собой, потяжелевшей шаркающей походкой пошел в свою мастерскую. Эта полуподвальная коморка – святая святых – с отдельным, специально сделанным входом хранила не меньше загадок, чем ужасающая комната с зеленым креслом. Так, во всяком случае, полагал Вьюн. В ней старик занимался старинным чеканным ремеслом. Здесь лежал листовой металл разной толщины, а по стенам на аккуратных полочках были разложены замысловатые инструменты. Вьюн вспомнил, что, когда был совсем маленьким, дед рассказывал, как они называются. «Лощатник», «Сапожок» – эти смешные стержни носили ещё более смешные имена, и малыш заливисто хохотал, создавая чудное, звенящее о металл эхо. Но сегодня Вьюну было не до веселья. Он, несмотря на присутствие старшего родственника, всё ещё не отделался от мистического ужаса.

Между тем, дед не стал включать электрический свет, а зажёг сильно оплывшую парафиновую свечу. Затем, подойдя к дальней стене, отодвинул всегда наглухо задернутую тяжелую занавеску. В детстве Вьюн думал, что за этой темной портьерой скрывается потайная дверь. Мальчишка представлял себе, что, как в любимой сказке про деревянного мальчика Буратино, она ведёт в другую страну или в другое измерение, на что уж хватало детской фантазии. Дед даже близко не разрешал подходить к этому месту, отчего становилось ещё интереснее. Сегодня же запретное покрывало было отодвинуто.

В первые несколько минут при таком тусклом освещении парень совсем ничего не видел. И лишь спустя некоторое время, из мерклого сумрака стал проступать удивительный образ. Это был портрет. Женское лицо небывалой, невиданной красоты проявилось из мутноватой неоновой дымки. То, что это был настоящий шедевр, не вызывало сомнения даже у столь неопытного знатока живописи, как Вьюн. Очень молодая, даже совсем ещё юная дама, тем не менее, обладала грацией настоящей королевы. Великолепная осанка, чуть заметный наклон головы, выбившийся темный локон, губы в лёгкой полуулыбке. Правая бровь чуть взлетела в немом вопросе, а в глазах…

Глаза прекрасной незнакомки были живые. Нет, это не было иллюзией, созданной, безусловно, великолепным мастером. Картина обладала своей внутренней жизнью. Молодая женщина с портрета общалась с Вьюном посредством своего взгляда, как это делают обычные живые люди. Она внимательно изучала юношу, казалось, глядя в самое его сердце. Вьюн ощутил озноб, как если бы живая нимфа неземной красоты смотрела сейчас на него в упор. От охватившего его непонятного чувства восторга и волнения во рту у парня все пересохло, голова закружилась, перед глазами поплыла красная дымка. Откуда-то издалека донёсся голос деда:

– Это она, Анна Александровна Дубенцова, твоя прабабка.

Шизофрения или голоса из преисподней

Большое оранжевое светило по-хозяйски осмотрело окрестности, после чего неспешно направилось за широкую спину двухэтажного особняка с полукруглым балконом, мансардой и кокетливой резной башенкой. Дом, казалось, всем своим деревянным телом блаженно впитывал в себя ласковые вечерние лучи, многолико отражая их высокими разноцветными витражами. Яркие всполохи заходящей звезды облизывали новую жестяную крышу, золотили чугунное литьё узорчатых ворот, плескались в ведрах с водой, набранных для вечернего полива. Из распахнутых окон кухни пахло малиновым вареньем, трехцветная кошка на деревянном, крашеном охрой пороге сладко жмурилась и бесстыдно мурчала на всю улицу.

Узкая белая дверь негромко скрипнула, и на балконе появилась статная дама в домашнем бежевом платье. Гладко зачесанные черные волосы, слегка серебрила ранняя седина, а природная смуглость тонкого лица выдавала крепкую южную породу. Женщина привычно оглядела улицу, улыбнулась выглядывающему из своей лавки бакалейщику, после чего уже было хотела вернуться в дом, но случайный порыв ветра выхватил локон из гладкой прически и принес запах древесной гари. Красавица нахмурилась, резко ухватилась тонкими пальцами за лаковые перила и огляделась, словно кто-то неведомый позвал её по имени.

Жанне, появившейся на свет под яркими звёздами Бессарабии в кочующем цыганском таборе, горбоносые старухи жизнь предсказали вольную, как, собственно, всем её многочисленным и шумным собратьям. Но коварная фортуна посчитала, что всё должно случиться совсем по-другому и обманула судьбу цыганки. В одну из тёмных южных ночей, крепко уснувший табор был полностью перебит жителями хутора, где накануне бродяги украли скот. Жестокость обиженных сельчан была такой, что уничтоженными оказались даже дети всех возрастов. Полуживую, завернутую в обгоревшее тряпье Жанну, утром нашли спешившие в поле крестьяне, чуть в стороне от места жуткой трагедии. Ребенок уже не мог кричать, а лишь беззвучно открывал и закрывал посиневший рот. Как дитё оказалось посредине дороги и почему им не позавтракали дикие лисы, так и осталось для всех загадкой.

Сжалившись над младенцем, одна из хуторянок, не оставила подкидыша и стала растить девочку вместе со своими родными детьми. Различия между детворой приёмная мать не делала, хлеб и крестьянскую работу делила поровну, вот только цыганская кровь не расположила приёмыша к изнурительному труду. В пятнадцать лет Жанна убежала из дома и прибилась к труппе небольшого театра, куда красивую и от природы, музыкальную девушку старик-владелец принял с некоторыми условиями.

С раннего возраста хитрым цыганским умом Жанна поняла, что у неё очень мало шансов выбраться из нищеты и униженного положения наложницы. Вглядываясь в маленькое театральное зеркало тёмной гримёрки, она видела, как удивительно хороша. Но что толку с этой красоты, когда лицезреть её могли лишь кучка унылых обывателей, да десяток пьяниц–актёров? Долгими бессонными ночами она просила своего Бессарабского Бога, хозяина всех бродяг и кочевников, веками топтавших эту беспокойную землю, о чуде. Суровый Бог явно любил свою маленькую смуглянку, потому что чудо произошло.

Однажды молодой перспективный врач Александр Дмитриевич Дубенцов, приехавший на практику в нищее захолустье и волею судьбы и от скуки зашедший на вечернее театральное представление, заметил необычайную красоту провинциальной актрисы. А юная Жанна сумела сыграть свою главную роль неприступной гордой цыганки с горящими страстью глазами и ледяным равнодушием царицы. Уже через неделю потерявший от любви голову доктор сделал девушке предложение, а потом ещё полгода добивался благосклонного ответа.

Трудная работа воли, ума и терпения была щедро вознаграждена. Юная безродная красавица получила всё, о чём только может мечтать женщина самого благородного происхождения. Лишённый предрассудков Александр Дмитриевич отвёл все протесты родни и женился на своей прекрасной дикарке. А к зрелым годам в этой паре уже не чувствовалось мезальянса. Жанна превратилась в солидную «докторшу» без намека на крестьянское детство. Злых сплетниц она могла «одарить» таким взглядом своих огненных черных глаз, что простой человеческий страх заставлял замолчать даже самых языкастых. Семейное счастье этой пары было почти абсолютным, настоящая крепкая любовь жила в их сердцах, и благоговейная забота друг о друге не знала границ. Мудрая Жанна ни дня не забывала, какой жизненный подарок получила от своего мужа и была ему искренне и преданно благодарна. Существовало лишь одно «но». У них долго не было детей. Одному Богу известно, сколько бессонных ночей простояла Жанна на коленях у лика Святой Богородицы и, наконец, когда надежд почти совсем не осталось, родила желанную дочь Анну.