Ольга Степнова – Своя Беда не тянет (страница 7)

– Эй! – крикнул я Женьке. Он не понял, что это ему, и продолжал шагать, высоко поднимая ноги.

– Возлюбленный! – заорал я, и это слово странно прозвучало в пустом, заснеженном школьном дворе.

Женька застыл на секунду и резко обернулся.

– Куда ты шагаешь? – крикнул я, злясь на себя. – Ворота там. Ключ у меня.

– Да я перелезу, – махнул рукой-лопатой Женька. – Чего тебе бегать?

– Ходи сюда, – приказал я, и Женька потрусил ко мне, высоко задирая ноги в кирзовых сапогах.

– Ты бы, брат, зад не морозил, мне этот забор перемахнуть как два пальца … обплевать, – запыхавшись, сообщил он мне радостно.

– У тебя же почки отбиты и ноги болят, – буркнул я и пошёл зачем-то к воротам, хотя ключей у меня с собой не было.

– Да ух ты господи, справился бы, – бежал за мной Женька вприпрыжку.

Мы подошли к воротам.

– Ключи забыл, – хлопнул я себя по карманам и пошёл обратно в сарай.

Женька попрыгал за мной.

– Да через забор я, чего ноги топтать…

В сарае я взял ключ от ворот, положил его в карман, но никуда не пошёл, а сел на лежак. В конце концов, подумал я, я в этом сарае только ночую. Ну, иногда между уроками прибегаю сюда, чтобы попить кофе или чай – уж больно они в столовой паршивые.

– Знаешь, – сказал я Женьке, – я в этом сарае только ночую. Иногда кофе пью днём. Куда ты попрёшься с такой рожей? Оставайся.

Женька вытаращился на меня глазом, который мог открыть.

– А можно? – шёпотом спросил он.

– Я же говорю, оставайся, – раздражённо ответил я. Терпеть не могу чувствовать себя благодетелем. Не дай бог, руки кинется мне целовать. Но Женька не кинулся. Он сказал:

– Ты это, не думай, я не нахлебник. Если в школе чего надо… Хочешь, я территорию от снега чистить буду?

– Хочу, – сказал я. – Принесу тебе из школы лопаты. Ты только пока не высовывайся с такой рожей. Тут дети ходят, и учительницы… того, дамы всё-таки.

Женька закивал и стал усиленно тереть свой единственный худо-бедно открывающийся глаз. Я испугался, что его прошибла слеза, схватил ключ от школы и выбежал из сарая.

Я люблю школу утром. Когда коридоры пустые, звуки шагов гулко отлетают от стен и уносятся вверх, на третий этаж. Когда технички гремят вёдрами и возят мокрыми тряпками по полу, делая его блестящим и чистым, словно миллион ног не носились по нему вчера вечером. Я чувствую себя королём в этой утренней, пустой школе, и жду, когда хлопнет входная дверь, и первые ученики поднимут гомон в раздевалке. Девчонки оккупируют все зеркала, а пацаны походят-походят, да найдут повод начать дружески-боевые действия друг с другом. Я очень люблю школу утром. Только утром тут бывает какой-то особенный запах, до сих пор не знаю, что это такое – может, это просто запах свежевымытого пола? Только утром бывает ощущение, что новый день принесёт что-нибудь неожиданное и приятное. Например, охламоны из десятого «в» выучат, наконец, по датам ход Великой Отечественной войны, а то беда у них с датами. Я с трудом смог вдолбить им сорок первый и сорок пятый года, остальные же вехи этой войны они озвучивают даже с цифрой «тысяча восемьсот». В общем, есть, над чем работать. И это радует.

Открыв школу, я стал командовать техничками, распорядившись, особенно тщательно промыть спортзал и помещение тира. Тиром я особенно дорожил. Пацаны визжали от восторга, когда помогали мне его обустраивать – продумывать ловушки и отражатели для пуль, устанавливать мишени. Помещение под свою идею я выклянчил у Ильича на первом этаже, и всё, что было связано с тиром, обставил особой, важной атрибутикой: оружие выдавалось только под роспись, комната была на сигнализации, на двери дорогущий кодовый замок. А также я взял за правило каждый раз, когда закрывал тир, опечатывать его.

Я содрал бумажную полоску с двери, открыл замок, и впустил в тир техничку с ведром и шваброй. Мытьё полов здесь происходило исключительно под моим присмотром.

– И чего ты меня всегда караулишь? Что, думаешь, я твои ружья попру и торговать ими пойду? – раздражённо проворчала под нос баба Капа, начиная возить плохо отжатой тряпкой по полу.

– Тряпочку получше отжимайте, – посоветовал я ей. – Каждый должен делать своё дело хорошо.

– Вот и делай. Я же не учу тебя патроны вставлять.

– И слава богу, что не вы меня учите вставлять, только тряпочку всё равно получше отжимайте, а то сохнет долго и разводы остаются.

– Это у тебя разводы, а у меня – узоры, – пробурчала баба Капа.

Странные люди, эти женщины. Даже если ей без двух дней сто лет, даже если ей можно играть Бабу Ягу без грима, и даже если её статус определяет ведро и тряпка, всё равно последнее слово должно остаться за ней. Бабе Капе плевать, что я не последнее лицо в школе, правая рука директора, и вообще, незаменимый человек. Она тоже и правая рука, и незаменимый человек. Потому что, помыв полы, бежит вниз, исполнять обязанности гардеробщицы. А кто пойдёт махать тряпкой за пятьсот рублей в месяц, а потом весь день таскать тяжёлые дублёнки учеников за то же количество рублей?

Я промолчал, не дав ей больше возможности тренировать своё остроумие. Устал я от женского юмора.

Дождавшись конца уборки, я закрыл тир и пошёл в учительскую. Там, у зеркала, уже крутилась новая учительница рисования и музыки Марина Анатольевна. Она устроилась в школу недавно и была самой молодой, самой хорошо одетой, самой стройной и самой красивой учительницей города. Ещё она была самой натуральной блондинкой, и никогда не закалывала длинные волосы. По-моему, она искренне не понимала, почему я – единственный в школе мужик востребованной внешности и возраста, до сих пор не извёлся от любви к ней. Впрочем, сегодня она пошла на абордаж.

– Глеб, – намеренно грудным голосом обратилась она. Марина была единственным человеком в школе, который никогда не называл меня Петей, потому что в школу пришла, когда я уже стал Глебом. – Глеб, я зацепилась. – Она подёргала задранной вверх рукой.

Я посмотрел, за что она там зацепилась, и вынужден был признать, что самая-самая не врёт. На запястье у неё красовался золотой браслет, а на нём висюлька – якорёк, выполненный до безобразия натуралистично, с запилами в виде рыболовных крючков с обеих сторон. Этими крючками она намертво запуталась в своих распущенных волосах. Может, она и специально это сделала, но не оставлять же девушку с задранной рукой ходить по школе. Я стал осторожно отцеплять якорь, распутывая светлые волосы.

– Глеб, ты не знаешь, какой идиот утащил с подоконника мой кактус? Это очень редкий вид, ему нужна солнечная сторона и особый режим полива. Я принесла его из дома, потому что у меня все окна на север, вдруг смотрю, нет моего кактуса.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Мне показалось, он вечно сухой, думал, может, домой кто забрал поухаживать.

– Поухаживать! – фыркнула Марина. – Зальют ведь, заразы! Его зимой ни в коем случае нельзя поливать. Тогда он зацветёт. Раз в сто лет.

– Можно не дождаться, – вздохнул я, борясь с паутиной светлых волос.

– А может, повезёт, – продемонстрировала Марина оптимизм, лёгкость характера и добрый нрав, чуть приблизившись ко мне, но я сделал вид, что не заметил манёвра.

Я тянул очередную длинную светлую прядь, когда дверь учительской открылась. Я обернулся и увидел на пороге … Беду. Тонкая дублёночка распахнута, джинсы заправлены в сапоги на шпильке, короткие волосы вздыблены каким-то особым, художественным, дорогим манером, и очки – она подхватила их мизинцем, словно надеялась, что всё увиденное ей просто померещилось без нужных диоптрий.

Сердце моё забыло, что должно биться. Я отбросил Маринины волосы, будто случайно схватил оголённый провод, и не придумал ничего лучшего, как вытереть вспотевшие ладони о штаны.

– Ну, ну, – сказала Беда.

– Ну и ну, – добавила она.

– Ну-ну, – заело её как кучера в разговоре с норовистой лошадью.

– Это Марина, – сказал я зачем-то.

– Ну-ну, – Беда стащила с носа очки, сдула с них воображаемую пыль и закрыла дверь. В коридоре раздались её энергичные шаги.

– Что это за дылда? – спросила самая красивая учительница города.

– Это моя жена.

– Ой.

– Ничего, – простил я её и помчался вслед за Бедой.

Не заладилось, думал я, скачками преодолевая расстояние до лестницы.

– Эй! – крикнул я её дублёночной спине. – Стоять!

Она послушалась и, не оборачиваясь, спросила:

– Ну?

– Это Марина, – опять брякнул я. – Баковая группа.

– Какая?

– Швартовая. Якорь у неё там.

– Где?

До сих пор я считал, что она понимает мои шутки, но…

Не заладилось, снова подумал я.

– Не делай гнусных намёков.

– Я?! – она захлебнулась возмущением, обернулась, и уставилась на меня.

– Это Марина, – снова зачем-то сказал я, словно это имя стопроцентно меня оправдывало.

– Мне нет дела, как зовут твою швартовую группу, – с металлом в голосе сказала Беда, развернулась и умчалась по ступенькам вниз, оставив в воздухе аромат незнакомых, дерзких духов.

Я не стал её догонять. Я гордый. Я надоел, и я ушёл.