Ольга Степнова – Своя Беда не тянет (страница 3)

Перед сном, прежде чем упасть рядом со мной на разложенный диван, Беда спросила:

– Ты считаешь, нам правда ничего не грозит?

Я хотел уточнить в каком смысле и что она имеет в виду: стихию или отношения, но не стал этого делать. Какая разница, что имеет она в виду, если у неё от меня сводит скулы?

Я пожал плечами и сказал:

– По ящику передали, что администрация города просит граждан держать наготове деньги и документы.

Беда тоже пожала плечами и сказала:

– Странно. Зима. Сибирь. Землетряс. Странно. Будем спать.

Она плюхнулась рядом со мной с размаху, но вдруг вскочила, разогнув своё длинное тело, и абсолютно голая пошла на кухню.

– На, – принесла она большую чашку.

– Ну, Лю-уся! – проорал белугой мужик за окном.

– Что это? – спросил я, взяв чашку с какой-то светло-жёлтой жидкостью.

– Корки гранатовые. У тебя же… того, расстройство. От пельменей даже отказался.

Я офигел от такой заботы и послушно, до дна, выпил безвкусный, вяжущий отвар. Пусть теперь всем рассказывает, как она обо мне заботилась, а я её бросил. Пусть.

Только я стал проваливаться в сон, как снова тряхнуло. Зазвенела посуда на кухне, залаял Рон, в прихожей по зеркалу мелко застучали висевшие на нём крупные бусы, доставшиеся Беде от бабки. Беда уже заснула. Спала она крепко, на спине, иногда всхрапывая, как подвыпивший мужик, и стянув на себя всё одеяло. Я полежал, размышляя над тем, не послушаться ли администрацию города и не эвакуироваться ли с деньгами и паспортом, но решил не дёргаться. Ведь мы не в высотном здании. Я потянул на себя край одеяла, куце укрылся и постарался заснуть. Только-только я задремал, с улицы раздалось громкое:

– Лю-уся!!!

– Люся! – чуть не рыдал неизвестный мужик.

Беда открыла глаза, сонно и длинно сказала что-то про козлов, повернулась на бок и снова заснула.

Я отвоевал ещё сантиметр одеяла, пригрелся и снова стал засыпать.

– Ну, Люся! – завопил мужик уже сорвавшимся голосом.

Беда подскочила, сорвала с меня одеяло, закуталась в него, и стала рвать на себя балконную дверь. Она сражалась с ней долго, шпингалет был тугой, а я не спешил ей на помощь – меня о ней никто не просил. Наконец, она открыла дверь и вывалилась босиком на заснеженный балкон. Морозный воздух хлынул в квартиру, Рон, задышал, потянул носом, но к балкону не пошёл.

– Люся! – почти плакал мужик.

– Эй, горластый! – крикнула с балкона Беда как капитан с капитанского мостика. – Я Люся!

– Люся! – взмолился мужик. – Позови Тёму!

Беда тихонько ругнулась и шагнула в квартиру.

– Тёма, это тебя! – сообщила она мне.

Я вздохнул, оделся, и пошёл на балкон.

– Ну? – спросил я щуплого мужичка, стоявшего внизу, на заснеженной дорожке. – Я Тёма!

Было темно – только тусклые фонари, догорающие костры, свет редких окон и хилый месяц, а так было очень темно. Но даже в темноте было видно – мужик сник, потерялся, расстроился, махнул рукой отчаянно и безнадёжно. Всё, нет надежды, ничего не поможет, жизнь прахом – и Люся не та, и Тёма не тот! Он развернулся и пошёл от дома прочь, сгорбившись, втянув голову в плечи.

И такая тоска меня вдруг взяла, глядя на его удаляющуюся спину, такая тоска, что… точно так же, махнув рукой, прочь от этого дома – и Люся не та, и Тёма не тот!

Я перелез через балкон.

Отматывая плёнку событий назад, я думаю, что не перешагни я тогда через перила, не проделай свой любимый десантский трюк – прыжок с четвёртого этажа – ничего бы потом не случилось. Ничего бы не произошло. Жил бы себе спокойно у Элки под боком мужем-занудой, и никогда бы она меня не выперла в школьный сарай, потому что любит меня нежно и преданно, как своенравная кошка хозяина.

Но я перешагнул через перила и сиганул вниз, как был – в рубашке, джинсах, без сумки, без кактуса. Когда я небольно приземлился в глубокий сугроб, в душе моей заиграли фанфары.

Никто у костров не заметил моего приземления, а если и заметил, то виду не подал: мало ли кто и как эвакуируется. Я побежал к своей «аудюхе», ключи от машины я всегда таскаю в кармане штанов. Я побежал вприпрыжку, насвистывая. Надоел, так надоел.

Я не стал долго греть машину, выкрутился по миллиметру из припиравших меня машин, газанул на льду, с пробуксовкой сорвался с места и помчался к своей школе, своему сараю, своему холостяцкому логову. На поворотах нешипованную «аудюху» сильно заносило, и в этом был кайф – поймать и удержать машину. Шипы – это для дамочек, думал я, разгоняясь, шипы для дамочек, гидроусилитель для дамочек, и коробка-автомат для дамочек. А я ей надоел, поэтому можно в землетряс, на гололёде, идти под сто двадцать.

У сарая я дал по тормозам, машину закрутило в бешеной карусели, и я не стал рулём спасать положение – пусть крутит, интересно, оденет на дерево или нет? «Аудюху» закинуло бортом в сугроб, я плюнул, не стал красиво парковаться, оставил машину в снегу и пошёл к сараю.

На сарае висел огромный амбарный замок, ключ от него я всегда хранил под крыльцом, и тайны никогда из этого не делал.

Тусклая лампочка под низким потолком, красное стёганое одеяло на деревянном лежаке, стол и стул из школьной столовой, буржуйка, старое пианино, на котором я не умею играть и… бесконечная свобода, в том смысле, что нет боязни сделать что-то не так, не соответствовать, нет боязни быть занудой и не быть героем. Свободен, счастлив и одинок. Я напихал в буржуйку старых газет, запас которых всегда хранил под деревянным лежаком, и затопил печку. Скоро станет теплее. Но спать я всё равно завалюсь, не раздеваясь – слишком давно эти стены не прогревались чьим-либо присутствием.

Отматывая плёнку событий назад, мне кажется, что всё началось, когда я перелез через балкон. Когда я прыгнул. Я должен был подождать до утра. Я должен был уйти по-человечески.

Что такое землетряс в Сибири?

Это шок.

В Сибири может быть всё, что угодно, кроме войны и землетрясов.

Войны быть не может, потому что в минус сорок нельзя воевать – холодно.

Землетряса быть не может, потому что в минус сорок не станет трясти – очень холодно.

Какие-то мелкие драчки здесь, конечно, когда-то происходили, но ничего глобального. Какие-то несильные толчки бывали, но ничего разрушительного.

Тут же заговорили о пяти-шести баллах и трещинах в некоторых кирпичных домах. Оказалось, что тряхнуло на Алтае. То есть это был не отголосок какого-то там далёкого Афганского землетрясения. Эпицентр находился в нескольких сотнях километрах от нашего города. Это здорово напугало народ.

Землетряс в Сибири – это шок.

При первых толчках население поделилось на две половины: первая начала скрупулезно анализировать, чего и сколько выпила накануне, вторая бросилась к тонометрам замерять своё артериальное давление. Была ещё и третья – самая малочисленная часть, которая просто ничего не заметила, потому что бегала, прыгала или просто спала.

Толчки продолжались целую неделю. В городе поселилась паника.

Паника – это зверь, который неизвестно куда кинется в следующую секунду, поэтому непонятно как от него спастись. Через два дня даже самые разумные и спокойные граждане при самой лёгкой тряске, от которой только слегка позвякивает посуда на кухне, хватали приготовленные заранее сумки и выскакивали на улицу. А как же не поддаться этому зверю – панике, если все местные газеты и телеканалы только и трезвонили о том, что эпицентр – совсем рядом, на Алтае сильные разрушения, и толчки ожидаются на протяжении всего месяца, а то и полугода. Центральные СМИ тоже подливали масла в огонь: алтайское землетрясение стало первой новостью всех «Новостей». Региону пророчили долгую сейсмическую активность. Квартиры в городе стали катастрофически дешеветь, а некоторые граждане вынуждены были потесниться в своих жилищах, так как к ним нагрянули родственники с Алтая.

Появились провокаторы. Они ходили или звонили по офисам и квартирам, сообщая: «А вы знаете, сегодня в тринадцать часов ожидается сильнейший толчок, и мэрия объявила, что всем нужно эвакуироваться!» Люди выскакивали на улицу, на ходу названивая по мобильникам всем друзьям и знакомым: «Ты ещё не эвакуировался?! Срочно уходи из дома, сейчас будет самый сильный толчок!» Работа встала, учёба замерла. Все или готовились к эвакуации, или эвакуировались, или приходили в себя от эвакуации.

Я тоже поддался этому зверю – панике. А как не поддаться, если все вокруг твердят, что эпицентр рядом, что на Алтае разрушения, а в нашем городе полно домов с огромными трещинами? Местные СМИ, правда, вскоре поняли, что перегнули палку, и бросились успокаивать народ с привлечением в программы сотрудников МЧС. И даже объявили охоту на провокаторов, но…

Целую неделю в школе занятий практически не было. Учителя и ученики слонялись вокруг школы одетые, с сумками, ожидая самого сильного подземного толчка в истории Сибири. Младшие дети иногда затевали игры, старшие балбесничали и в результате разбредались по домам.

Сначала я игнорировал это ставшее модным действо – эвакуацию, оставался в школе, чинил что-нибудь или проверял тетради, но потом стал выходить вместе со всеми.

– Петька-Глеб, тебе что, жить надоело? – спросил меня как-то Владимир Ильич Троцкий – директор школы, натягивая на ходу чёрную трикотажную шапочку, делавшую его похожим на боевика.

Я подумал и решил: нет, не надоело, очень даже не надоело мне жить. Я взял с собой толстую тетрадь с планами уроков и… эвакуировался. И провёл урок истории на улице. Десятый «в», конечно, не обрадовался, но недовольства не выразил. А зачем недовольство выражать, если через год в институт поступать, а пустоты в голове больше, чем знаний. По моему примеру скоро и другие учителя стали проводить на улице опросы и объяснять новые темы. Землетряс землетрясом, а программа программой, её за день потом не нагнать.