Ольга Степнова – Своя Беда не тянет (страница 2)
Я развернулся к старухе спиной и пошёл к своей старой, верной «аудюхе».
– Лю-юся!!! – надрывно закричал сзади какой-то мужик. – Люся!
Я бросил сумку в багажник, кактус пристроил на пассажирское сиденье, и завёл движок. Никак не могу привыкнуть в этой Сибири к двум вещам: тепло одеваться, и прогревать движок, прежде чем тронуться с места. Я устроился за рулём и приготовился терпеливо ждать, когда стрелка температуры двигателя на табло выйдет из синей зоны. В общем-то, было не холодно, и даже не валил снег; я по привычке включил дворники, и они шваркнули два раза по стеклу старой резиной чисто символически, просто чтобы показать, что ещё живы и помнят, что им нужно делать, когда зануда-хозяин их побеспокоит.
В зеркало заднего вида вдруг ударил свет фар. Кто-то летел на меня сзади с такой скоростью, что я понял: даже если успею врубить передачу и рвануть вперёд, этот лихач всё равно догонит меня на гололёде. Поэтому я не стал дёргаться, а вцепился в кресло руками и приготовился к сильному удару. Я даже успел прикинуть, сколько мне понадобится времени и денег, чтобы снова отрихтовать «аудюхе» задницу. Снова – потому что делал я это не так давно. Видно, судьба у моей «селёдки» такая.
Но удара не произошло. Сумасбродный кретин остановился в миллиметре от моего заднего бампера. Я вылетел из машины с зудом в кулаках и с выражениями, которые не могут не облегчить душу.
Только пыл мой сразу пропал. Я стух, как раскалённый уголь, на который выплеснули ведро воды.
Из драной «четвёрки», припечатавшей меня, выпрыгнула Беда.
– Чего-то я не поняла, – сказала она, сделав в слове «поняла» акцент на первый слог, – чего-то недопоняла! Какого чёрта в городе народные гуляния с домашними животными и прочей ценной утварью? Один с компьютером по улице носится, другой с микроволновкой у подъезда сидит? О, – она заглянула в салон «аудюхи», – а ты Сомерсета прихватил! Что за замута? Что за эвакуация? Война? Террор? Что?!! – Она стащила с носа очки и вплотную подошла ко мне. Я с тоской посмотрел на её стриженый затылок – шапок она не носила даже в самый сильный мороз – и отрапортовал:
– Землетряс!
– Да? Странно… Вроде бы это единственная неприятность, которой не бывает в Сибири. А я думаю, что за хрень, машину по дороге колбасит? Сначала решила – в буфете отравилась, потом думаю, нет – машина сломалась. Потом – нет, отравилась, потом – нет, сломалась. Разогналась получше, думаю, если в тебя не впишусь – значит, отравилась.
– Не вписалась, – вздохнул я.
– Жаль, – фыркнула она и пошла к дому. – Зато не отравилась!
– Жаль, – буркнул я, взял сумку из багажника, кактус из салона и поплёлся за ней.
– Лю-юся! – кричал, надрываясь, какой-то мужик.
У подъездов образовались гомонящие группки жильцов. Группки собирались по возрастному признаку – молодёжь к молодёжи, старики к старикам. Средний возраст, такие, как мы с Бедой, большей частью остался в квартирах. Он самый уравновешенный – средний возраст. Или самый уставший. Его не сдвинет с диванов даже стихийное бедствие.
Группки громко и бурно обсуждали невероятность, невозможность и ужас происходящего. Некоторые активные граждане уже успели развести костры и даже кинуть пару палаток, собираясь, ни много ни мало, ночевать на улице.
– Лю-уся! – истошно орал какой-то мужик.
На улице появились импровизированные столы из старых ящиков, добытых из мусорных контейнеров. На ящики народ стал щедро метать из прихваченных сумок разносолы. Я просто диву дался, сколько продуктов успели прихватить с собой паникующие граждане: консервы, баночки с соленьями, баночки с вареньями, рыбу, много вяленой рыбы, кастрюльки дымящиеся, видимо, только что сорванные с плиты. Тётка, прихватившая поварёшку, оказалась нарасхват. И конечно, спиртное. Спиртного было много, больше чем рыбы. От домашней настоечки в бутылках, любовно подписанных от руки «Клюковка», «Кедровка», до свински дорогого коньяка, который прихватили, не успев вынуть из помпезных коробок. Хорошо народ собрался. Хорошо эвакуировался.
Банальный землетряс перерастал в большой, незапланированный, всенародный праздник с тостами, тамадой и песнями около костра.
Элка плечом протаранила толпу. На ней была коротенькая тоненькая дублёночка, которую она никогда не застёгивала. Мне кажется, она назло мне ходила в мороз полураздетой, с намёком на то, что я мог бы обеспечить ей более тёплый климат. Ладно, пусть терпит меня до утра. Уйти от Беды так, чтобы она не прочувствовала драматизм ситуации, я не мог. А как его прочувствуешь в такой обстановке?
– Лю-юся! – орал мужик.
– Не думала, что ты такой паникёр пугливый! – вполоборота кинула мне Беда. – Почему ты взял кактус, а не собаку?
– Понимаешь, мы находимся в центре тектонической плиты, и разрушений в этом регионе быть не может…
– Я-то понимаю, а ты чего выскочил?
– Я не выскочил, я…
«Ушёл», хотел сказать я, но меня переорал сержантский голос из громкоговорителя ментовской машины, которая с воем неслась по улице вдоль домов.
– Граждане! – словно на построении орал милицейский чин. – Всем отойти от подъездов! Всем немедленно отойти на безопасное расстояние от подъездов!
Впрочем, орал он абсолютно справедливые вещи: зачем выскакивать из дома в одном носке, опасаясь, что тебя завалит, но при этом оставаться торчать у подъезда? Народ на приказы отреагировал вяло; топтался, переминался, но от подъездов не отходил.
– Отойти от подъездов! – заорал рупор, и одна из компаний, неохотно привстав, перетащила стол-ящик на пару метров от дома.
– Я не выскочил, – снова начал я, – я…
Моё «ушёл» на этот раз перекричал мужик, потерявший Люсю.
– Лю-уся! – крикнул он так, что заглушил ментовский говорильник.
И тогда я понял, что мне сегодня не судьба не только свалить от Беды, но и даже просто сообщить ей об этом. Третью попытку я делать не стал.
Беда шагнула в подъезд.
– Эй! – крикнул ей я – Всем отойти от подъездов!
– Понимаешь, – она развернулась ко мне, ловя очками отсветы от горящих окон, тусклых фонарей и хилого месяца, – понимаешь, мы находимся в центре тектонической плиты, и нам ничего не угрожает. Ну, абсолютно.
– Тогда менты чего носятся? Они чего-то знают! – резонно возразил я, но она уже не слышала, она прыжками через три ступеньки неслась на самый верхний, четвёртый этаж.
Я пошёл за ней. Поплёлся.
Уйду завтра. Утром. Когда она, ёжась от холода, выползет из-под одеяла, натянет свитер, джинсы, и, выпив литр крепчайшего кофе без сахара, уедет в свою редакцию. Уйду завтра, завтра уйду.
Дома Беда залезла с ногами на диван и строчила весь вечер в своей тетрадке карандашом. Она выкурила пачку сигарет, и открыла форточку только тогда, когда Рон стал без остановки чихать. Я знаю, она курит так в доме лишь потому, что считает, что я, в прошлом заядлый курильщик, в конце концов, не выдержу и тоже схвачусь за сигарету. Она не понимает две вещи: когда найдёшь себя в жизни – не нужны никакие допинги, и нет ничего лучшего, чем не зависеть от своих привычек.
Прошло четыре часа. Толчков больше не было.
Народ разделился на смельчаков, которые вернулись в тёплые квартиры, и на смельчаков, которые решили ночевать на морозе, греясь спиртным и теплом от костра. Многие примостились на ночлег в своих машинах. Менты поносились ещё по улицам, проорали свой незатейлевый текст и укатили. К двенадцати ночи все угомонились, даже песни у костров стихли.
Соседский телевизор за стенкой подал бодренькие сигналы начала полуночных новостей. Беда посмотрела на меня выжидательно. Я ухмыльнулся и засвистел. Она ухмыльнулась тоже, пожала худыми плечами и пошла на кухню. Хорошо, что свистеть она не умеет.
Запиликал телефон, я сорвал трубку и рявкнул:
– Да!!! Слушаю!
– Элка! – заверещал телефон. – Элка, телека-то у тебя нет! Ты как там, эвакуировалась? Вас трясло? Ужас! В новостях передают, что администрация города просит всех держать наготове документы и деньги, и при новых толчках быть готовыми покинуть дома! Особенно высотные! Элка! Ты не в высотном, но всё-таки! По ящику говорят, соберите документы и деньги, слышишь, Элка! Во время толчков меня очень тошнило! И маму тошнило! И соседку Ленку тошнило! А тебя тошнило, Элка?! Тебя тошнило?
Пулемётную очередь по мозгам заело на этом важном вопросе.
– Ну, тошнило тебя, Элка?!
– Меня и сейчас тошнит, – подтвердил я.
– Во! Всех тошнит, Элка! Администрация города просит всех, Элка……
Я хотел сказать, что мы находимся в центре тектонической плиты, но передумал и повесил трубку. Хватит того, что меня тошнило за Элку.
– Глеб! – крикнула Элка с кухни. – Я купила кучу пельменей! Хочешь, сварю? А то ты, бедный, вылакал весь мой кефир с голодухи! Я не успела его выбросить, он просрочен! Тебя не пронесло? Нет? Нет, правда, ты ничего не чувствуешь? От просроченного непременно пронесёт! А? Глеб! Не пронесло?
– Пронесло! – заорал я и бросился в туалет.
Туалет в однокомнатной халупе был совмещён с ванной. Я сделал себе ледяной душ и проторчал под ним, пока зубы не стали стучать громче, чем шумела вода.
Спокойно, Бизя, он же Глеб Сергеевич Сазонов, он же бывший Пётр Петрович Дроздов. Спокойно, тебя не тошнит, и не пронесло, ты просто очень заводишься от этой длинной, худой, стриженной, вздорной бабы. Заводишься во всех смыслах. Ты не любитель экстрима, ты педагог. Поэтому уйдёшь завтра. Красиво, спокойно, не хлопнув дверью, и забросив ключ в почтовый ящик. Надоел, так надоел.