Ольга Степнова – Своя Беда не тянет (страница 4)

Прошла неделя, началась вторая. Беда не звонила и не появлялась. Не появлялась и не звонила. Я её понимал – ей было на что оскорбиться. Не от каждой мужик убегает с балкона четвёртого этажа в одних штанах.

Рон ко мне тоже не прибежал. Наверное, ему есть, чем питаться. И имя, которое дал не я, его больше устраивает. Будем считать, что делёж детей и имущества закончился в пользу Беды. Ведь из детей и имущества у нас только собака и кактус.

В тот день всё пошло кувырком.

С самого утра. Нет, с ночи. Не заладилось, как принято говорить, чтобы усилить впечатление неотвратимости.

Ночью я почему-то ворочался и не мог заснуть, хотя с тех пор, как я вернул себе своё настоящее имя и из Петра Петровича Дроздова превратился в Глеба Сергеевича Сазонова, я спал всегда хорошо. Просто отлично я спал. Только касался подушки, и меня не было до тех пор, пока Беда не тыкала меня утром в пятку своим электрошокером. Правда, она уверяла меня при этом, что в шесть я уже погулял собаку, но, думаю, она врала, чтобы выставить меня идиотом.

Но той ночью я почему-то не спал. Я долго ворочался, потом встал со своего лежака и выглянул в маленькое окошко сарая, отодвинув газету, выполнявшую роль занавески. Хилый месяц за полторы недели превратился в полную, наглую луну, но я не нервная дамочка, которая плохо спит из-за полной луны. Я ничего себе парень, почти два метра ростом, весом под сто килограмм и физической подготовкой такой, что хоть завтра устроюсь в спецназ. Я не нервная дамочка, но вдруг себя ей почувствовал, стоя у окна в своём сарае, залитым светом полной луны. Теперь я думаю, может, это и есть то, что называется – предчувствие? Но я не силён в тонких материях и тогда подумал, что просто замёрз. Моё красное стёганое одеяло – подарок одной классной дамы – абсолютно не грело, когда температура на улице опускалась ниже пятнадцати градусов. Я достал из-под кровати ворох газет и растопил буржуйку. В тепле всегда хочется спать. Я снова лёг, но понял, что ни согреться, ни заснуть не могу. Я ворочался, крутился как слон на своём лежаке и решил, что если не встану, то он подо мной развалится: не выдержит такого подвижного пресса. Я встал и решил выпить кофе. Раз уж не спится, нужно взбодриться. Я всё перерыл в шкафу, но все банки с кофе оказались пусты. Не заладилось, как принято говорить, и точнее не скажешь.

Пустой оказалась даже та банка, в которой был кофе с пониженным содержанием кофеина. Его случайно купила Беда, польстившись на стильный дизайн упаковки, и не заметив приписки про кофеин. Потом она долго орала, что пойдёт в отдел по защите прав потребителей и выведет всех на чистую воду.

– Кофе без кофеина, пиво без алкоголя, мясо из сои! – кричала она. – Кофе называется кофе, потому что в нём должен быть кофеин! Пиво, которое не ударяет в голову, это не пиво, это другой продукт! А соя – это соя, а вовсе не мясо! И ведь мелкими буквами пишут, гады! А у меня зрения ноль, времени ноль, и в конце дня спазмы от голода! Я не замечаю эти хитрожопые приписки! – она топала ногами и хотела выбросить банку в форточку, но я отобрал и унёс в свой сарай, где между уроками гонял кофе литрами. Пусть без кофеина, здоровее буду, главное – много.

Все банки с кофе были пусты. Я сунулся за чаем, заварки тоже не оказалось. Впервые за долгое время мне захотелось закурить. Я вышел из сарая на улицу, на мороз. До школьного стадиона метров пятьдесят, если сделать по нему пару кругов бегом, то, может, захочется спать.

И я побежал. Снег скрипел под ногами, луна светила так, что хотелось зажмуриться. Я начал вразвалочку, потом ускорился, потом – ещё, чтобы лучше почувствовать мышцы и тело. Мои охламоны назвали бы это «словить драйвику», а ловит его каждый по-своему.

Я пошёл на пятый круг, когда в заснеженных кустах, мимо которых я бежал, раздался стон. Я убедил себя, что это мне показалось, и побежал дальше. На шестом круге кусты опять застонали – громче, отчётливее, настоятельнее, и я вдруг подумал: ну их к бесу, гражданский долг, человеческое сочувствие и прочие нормы морали! В конце концов, я не должен в три ночи делать пробежку на школьном стадионе, я должен спать беспробудным сном в своём хорошо протопленном сарае и не слышать никаких стонов. В конце концов, у гражданского долга есть другое название – совать нос в чужие дела, решил я.

Я так решил и пошёл в кусты, до колен проваливаясь в сугробы. Я раздвинул ветки и увидел, что в снегу лежит человек. А что я там ещё мог увидеть? Глубокие следы шли от школьного забора к этим кустам. На ночь я закрывал ворота, значит, он перелез через ограждение. Чего он хотел? Почему тут свалился и стонет? Сломал ногу или вдрободан пьян? Чёрт меня дёрнул спортом заниматься в три часа ночи!

– Эй! – я потряс за плечи крупного мужика, лежавшего лицом в снегу. – Ты здесь как оказался?

Мужик замычал, задавив слова стоном. Я перевернул его на спину и чуть не заорал, как дама при виде таракана. Лица у мужика не было. Вместо лица было месиво из кожи, крови и прочей органики. В лунном свете зрелище это проняло даже меня. Одет он был в телогрейку, ватные штаны и кирзовые сапоги, каких уже днём с огнём давно не сыщешь. Алкоголем от него не пахло.

Нужно было что-то делать, раз уж я залез в эти кусты. Вариантов было не много – вызвать «скорую», вызвать милицию. Мужика, наверняка, жестоко избили, и он, спасаясь бегством, перемахнул через высокий школьный забор, в надежде, что в сарае есть какой-нибудь сторож, и этот сторож ему поможет. Он просто не добежал, бедолага. Мужик опять застонал, громко, протяжно, будто пел пьяную, горестную песню.

Чёрт меня дёрнул спортом заниматься в три часа ночи! Лучше бы я курил.

Я взвалил мужика на плечо. Он оказался габаритами с меня: здоровый, широкоплечий и очень тяжёлый. Кто умудрился измочалить такого бугая? Пьяным он не был, это точно. Теперь придётся тащить его в свой сарай, укладывать на лежак, открывать школу, идти в учительскую, чтобы по телефону вызвать «скорую», а потом квохтать над его здоровьем до приезда врачей. И объяснять, где я его нашёл. И рассказать, что по ночам совершаю пробежки. И помогать водиле укладывать его на носилки, тащить в машину, запихивать в салон. И слушать благодарность за помощь, или раздражительные реплики про ночную работу и чёртовых алкоголиков. Чёрт меня дёрнул не спать и ворочаться, искать кофе и не найти, смотреть на луну и оригинально бороться с бессонницей!

Тяжёлый он был, как конь. Я дотащил его до сарая, здорово запыхавшись. Матрас, одеяло и бельё я сбросил на пол, положив мужика на голые доски. Я снял ключи от школы с тайного крючка за пианино и обречённо пошёл выполнять свой гражданский долг – звонить в службы, у которых никогда не бывает ни перерывов, ни выходных.

– Слышь, парень, – отчётливо вдруг сказал мужик, – не ходи никуда, не надо.

Я замер. В его голосе мне послышалась угроза, поэтому, когда я повернулся к нему, я ожидал в руке у него увидеть «ствол». Мне ведь и в голову не пришло обыскать его: разве могут быть плохими намерения у человека, лицо у которого похоже на фарш?

Я оглянулся, мужик лежал, как лежал, он только пытался разодрать окровавленные, заплывшие веки и даже изобразить разбитыми губами улыбку.

– Слышь, парень, не надо медицины. Ты мне водочки плесни, если есть. Лучше нет анестезии. Я не синяк, пью только когда больно.

Водочки у меня не было. Но в самодельном шкафу над столом стояла мензурка со спиртом, которую я взял в кабинете химии, чтобы, прежде чем склеить развалившийся ботинок, обезжирить его подошву. Не знаю, почему я послушно достал мензурку и протянул её мужику.

Я протянул ему мензурку, забыв предупредить, что это спирт и нужно бы разбавить. Он вылил содержимое в свою окровавленную пасть, проглотил, и, кажется, потерял сознание, или умер, потому что перестал дышать и замер, уронив руку с мензуркой на грудь. Открыты или закрыты у него глаза, в этом кровавом месиве было непонятно.

Я испугался здорово – труп на моём лежаке, в моём сарае, с моей мензуркой в руке. Я только что выпутался из одной истории, обрёл спокойствие, уверенность, своё настоящее имя, и вдруг опять такая… «замута», как выражается Беда. Я дал задний ход, спиной открыв дверь, впуская холодный воздух в сарай. Я решил: на этот раз никакой самодеятельности, иду в учительскую, звоню ментам, пусть осматривают, пусть допрашивают, пусть фиксируют. Я готов через всё это пройти, потому что абсолютно ни в чём не виноват. Я уже вышел на улицу и хотел закрыть дверь, но труп вдруг задышал и внятно сказал:

– Не надо ментов, брат. Я отлежусь и уйду. Дай, оклемаюсь маленько.

Я закрыл дверь, но не снаружи, а изнутри, взял мужика за руку и нащупал пульс – он был частый, поверхностный, готовый прерваться в любую секунду.

– Ты можешь не дотянуть до утра, – сказал я, усмехнувшись, хотя весело мне не было.

– Эх, – тоже усмехнулся мужик, дёрнув размолоченной физиономией, – мне бы зубы вставить, да жениться за три дня до смерти!

Я вдруг понял, что он ещё долго протянет, и медицина тут не при чём. Я это понял, успокоился, расслабился, и решил – к чёрту ментов, не хочу, чтобы они осматривали, допрашивали, фиксировали. Я ощутил, что физкультура помогла, я дико хочу спать, время четыре утра, а мне в семь нужно открыть школу, чтобы технички успели помыть классы до начала занятий.